Запах… этот запах. Он пробился к носу незнакомца, носу, который, в пику близоруким глазам, помнил, до тонкости чуял и знал все запахи, которые попадались на жизненном пути его. Он помнил запах мекония и вывариваемых в огромной кастрюле белых пеленок, запах отцовского табака, маминых французских духов, которые как-то, шаля, вылил на ковер, запах собачьей шерсти, новорожденных котят, субботнего чолнта… Но запах этого парфюма он не мог забыть. Это был Ее Парфюм. Название его стерлось в памяти, но этот аромат…
Он поднял глаза.
Взгляд зеленых глаз напротив сверлил его, буравил двумя огненными иглами. Она сидела напротив его.
Вагон бросало сильнее, поезд несся в темноте неглубокого пока туннеля, чтобы вынырнуть вскоре наверх — как ныряльщик за воздухом — перед тем, как опуститься в уходящий сквозь палеозойские толщи тоннель, к станциям глубокого заложения, к лабиринтам переходов, коридоров и слепых концов, в чудовищный муравейник подземного города, к морлокам Евразии, копящими под землей свою исполинскую силу. Он, пригвожденный ее взглядом, смог ответить тем же. Он смотрел на нее, молча, стараясь не моргнуть, ни на один миг не дать исчезнуть ее образу. Быть бы ему одноглазым Полифемом или многооким Аргусом — он не сморгнул бы и тогда.
Слеза медленно катилась по щеке. «Как же я люблю тебя», — думал он, и взгляд его ласкал ее, словно натянулась вновь серебряная нить между ними. «Как же я соскучился по тебе». «Ненавижу, ненавижу, ненавижу», — отвечал ее взгляд. Он читал ее глаза — как ему показалось — ужасно долго. Незнакомец в длинном пальто. И она — в изящном синем полупальтишке, красивые длинные золотые серьги покачиваются в такт поезду, длинная шея, нежный, полуприоткрытый от удивления, рот, изящные маленькие руки, переплетенные пальцы на коленках, к которым он так хотел прижаться щекой… Аристократичная, тонкая, любимая до боли в затылке, до крови в проткнутых ногтями сжатых пальцев, ладонями.
Ненавижу, ненавижу, ненавижу… звучало все тише и тише в ее взгляде, зеленые озера глаз подернулись пеленой слез.
Он встал — шатающийся вагон чуть не швырнул его назад. Пошатнулся. На него с удивлением смотрели чужие люди. Он не видел их. Он видел пустой вагон. Он пал на колени перед ней, не сводя глаз с нее. И она бросилась к нему, чтобы поднять его.
«Прости меня!» — крик зазвенел, отдаваясь эхом.
Он проснулся. Солнце, ноябрьское, но все еще теплое и сильное, стояло в окне. Трещал будильник. Медленно просыпался за окном Город Городов, пуп земной, сосредоточие святости…
«Прости меня», — еще раз повторил он.
«Спасибо, что ты явилась ко мне во сне», — добавил он в пространство.
И откуда-то из чудовищной дали прозвучал ее голос: «Ненавижу, ненавижу… любимый мой!»
У доктора
Следующий! — позвал психиатр в прохладную тишь приемной, нарушаемую журчанием воды в аквариуме.
За окном тринадцатого этажа, где, волею случая, располагался кабинет врача, нестерпимо-яркое солнце остервенело грело желтоватые дома, выцветшие вывески, изнемогающие от жары, деревья. Центр города бурлил, несмотря на жару, и шли навстречу полуодетые молодые женщины, смуглые, неторопливые, в легких сандалиях на гладких длинных ногах, с карминово-красными — по последней моде — губами, и в коротких, по той же моде, шортах. Они несли себя гордо и властно, они пахли горьковатым запахом жасмина и таинственным ароматом недоступности. Женские потоки вливались в ворота магазинов, извергались из серой ленты трамвая, и всюду воздух был наполнен их голосами, птичьим щебетаньем перевалившего на другую половину, лета.
Вошедший больной нисколько не удивил психиатра. Узко посаженные глаза, узкое же лицо, заросшее густой бородой, длинный подбородок и крючковатый нос. «Шизоид» — сразу нарисовался диагноз. Лицо вошедшего жило какой-то своей жизнью, оно беспрерывно двигалось, нервным изломом дергались кустистые брови, непрестанно подмигивал доктору то один, то другой глаз, и морщился гармошкой высокий лоб.
«Леонид», — представился пациент, застыв по стойке «смирно» и глядя в окно.
«Присаживайтесь», — непринужденно и вежливо бросил психиатр, указывая на стоящее наискосок в углу, глубокое и мягкое кресло. Все в кабинете располагало пациента к покою, от неброских абстрактных картинок до приглушенных тонов окрашенных стен. Леонид неуклюже сел в кресло, сложился циркулем, подняв колени почти на уровень подбородка.
— Чем могу помочь, Леонид? — спросил доктор, попутно отмечая отсутствующий взгляд серых глаз, потертую неаккуратную рубаху с подозрительными пятнами и оторванной пуговицей, и потертые, хотя и дорогие когда-то, ботинки пациента.