Ривка со страхом и недоверием смотрела сквозь приспущенный на глаза платок на проходящий мимо, качающийся в такт верблюжьей походке странный мир, так непохожий на людные улицы родного Харрана. Ночами, когда спала вся вселенная, храпели погонщики, сонным теплом дышали верблюды, думая о своих верблюжьих делах, девушка тихонько плакала, и некому было ее успокоить. Старый Элазар обращался с ней подобострастно и вежливо, как подобает верному слуге, остальные обходили ее стороной, вежливым кивком отвечая на приветствие. Она была для них молодой госпожой, невестой Ицхака, сына Авраама, не более. Ей подобало служить, и не говорить лишних слов. Ее надо было охранять, как сосуд с благовониями.
Постепенно Ривка начала любить дорогу. Степь не пугала ее больше своей жаркой пустотой, она почувствовала то, что никогда еще не ощущала — свободу. Дом отца, где скупой и пронырливый Лаван заправлял всеми делами, желтые улицы Харрана, пустые и гулкие, где ее шаги отдавались эхом от глухих стен домов, однообразная работа по дому, да болтовня с подругами, все уходило куда-то назад, покрывалось пеленой забвения.
А дорога бежала вперед и вперед, позади остался Харран, а потом и торговый богатый Кархемиш, встали голубоватой дымкой на горизонте горы сирийские, за которыми лежала земля Кнаанская, будущий дом Ривки. Они становились ближе и ближе с каждым днем, пока караван не вошел в ущелье, где горы смыкались, и только голубая полоска неба была видна над головами путников. А потом ущелье закончилось, и Ривка, совершенно неожиданно, увидела внизу свою землю, Кнаан, чашу озера Киннерет, маленькие белые городки, окруженные крепостными стенами, рощицы оливковых деревьев, редкие поля и узенькие смешные речушки, прихотливо извивавшиеся по лицу земли, словно старушечьи морщинки. Через два дня караван, пройдя мимо Хацора, подошел к Шхему.
Шхем, город древний и большой, поразил Ривку своей непохожестью на города Арам-Нагараима. Глухие стены окружали его со всех сторон. Низенькие одноэтажные домики живописно лепились по склонам горы, в радующем глаз беспорядке. Сады яблоневых деревьев окружали город, спелые яблоки краснели сквозь сероватую от пыли листву, маня прохожего сорвать их и надкусить сочную мякоть. Из ворот города вышла процессия красочно одетых людей — это царек Шхема пришел приветствовать караван, приветствовать невестку самого Авраама. Царек был стар и гладко брит. На лысой голове у него красовалась золотая диадема с большими неправильной формы кусками лазурита. Он пристально посмотрел прищуренными маленькими глазками на Ривку, та ответила ему приветливой улыбкой. Царек заговорил, язык его был похож на тот, на котором говорили в Харране, и девушка понимала его.
— Да сохранит тебя Баал, о прекрасная девица, о которой молва идет по земле нашей! Да сделает тебя Ашейра желанной и любимой для Ицхака, сына Авраама, — говорил старик, почтительно сложив руки на округлом животике, — большая честь для нас, жителей Шхема, города великого и славного традициями, приветствовать тебя, о невестка победителя царей Бавэля! Супруг твой нареченный, благородный Ицхак, человек большого ума и праведности, будет рад тебе. И мы, жители земли этой, возрадуемся, если госпожа не забудет наш город.
Ривка покраснела и улыбнулась старику. Его витиеватая и хитрая речь напомнила ей речи Лавана, которые тот любил произносить к случаю или просто так.
— А где тесть мой, Авраам, — спросила она царька — увижу ли я его сегодня?
Почтительный шепот пробежал по толпе придворных. Они стали переглядываться в удивлении. Расступились, давая дорогу статному человеку, с длинной бородой, белой, как шерсть молодых овец. Царек Шхема отошел немного в сторону, сдержанно поклонился, завистливо глядя на пришельца.
Авраам, который хотел только издали поглядеть на Ривку, и, убедившись, что она под стать его сыну, тихо удалиться, теперь шел к ней, широкими неторопливыми шагами.
Ривка соскользнула с верблюда и побежала навстречу Аврааму. С каждым шагом она смотрела на него и замечала, что он очень стар, стар, как мир, морщинистый, с обветренной смуглой кожей, белые космы густых еще волос, покрытые шапочкой, развевал ветерок, могучая некогда рука сжимала посох, отполированный ее прикосновением до блеска. Глаза Авраама смотрели на нее строго, изучающе, но на дне их таилась теплая и большая любовь, любовь одинокого старика к сыну своему, переносимая им и на красивую невестку. Она хотела стать на колени перед ним, но Авраам удержал ее, посмотрел на нее еще раз, испытующе, долго. Казалось, время остановилось, ветер перестал дуть и развевать бороду старика, замолкли птицы в окрестных деревьях. Потом Авраам улыбнулся, показав крепкие еще желтоватые зубы, сказал