Яаков ничего не ответил, только оторвал руку брата от своих щек, повернулся на другой бок и заснул как ни в чем не бывало.
Эйсав пожал мохнатыми плечами, рыгнул, вылез из шатра и быстрыми шагами пошел от стана на восток, где в невысоких горах водились дикие козлы, где в расщелинах скал маленькие злые пчелы скрывали в своих сотах приторно-сладкий мед, где змеи отдыхали на остывших за ночь камнях, где веселые ручейки стекали со скал. Эйсав любил охотиться. Он знал, что такое бесконечный бег по острым скалам за диким козлом, увернувшимся от первого выстрела, он дрожал всем телом, как в лихорадке, когда разделывал еще горячее полуживое мясо, снимал ножом шкуру, отрезал рогатую голову и привязывал ее толстой веревкой к поясу. Тыква, наполненная водой, да кусок вяленого мяса и лепешка составляли его дневное пропитание. Покрытый пылью и кровью, исцарапанный осколками камня, а иногда и звериными когтями, с добычей на плечах возвращался он домой, порою же шел в Беэр-Шеву, где выменивал дичь на пестрые ожерелья и дешевые ткани. С этими безделушками он шел к проституткам, или начинал приставать к местным девушкам прямо на базарной площади. Дочери Кнаана, туповатые и смазливые, томные и ненасытные в любви, часто уступали косматому великану, и Эйсав мог ночь напролет любить то одну, то другую, то третью, а иногда брал себе сразу двух девиц. Звал пару раз и Яакова:
— Братец, пойдем со мной вечером в Бэер-Шеву, проверим, баба ты или нет! А то, сдается мне, у тебя между ногами ничего путного нет… так, палочка маленькая, — и разражался громким смехом.
Яаков стыдливо краснел, опускал глаза. Ему хотелось ударить брата кулаком в бородатое, ненавистное лицо, разбить ему широкий нос, из которого волосы росли пучками, так, чтобы кровь хлынула потоком, но он уже знал, точнее чувствовал, что произойдет потом. Брат избивал его с раннего детства, в ответ на острые словечки и издевательства, бил смертным боем, и если бы не мать, защищавшая Яакова, наверное, давно бы уже убил его. Яаков ненавидел Эйсава с колыбели, их никогда не клали рядом, не давали играть вместе. Ни разу братья не могли находиться друг с другом и не поссориться до драки. Эйсав был всегда сильнее и проворней, и Яакову ничего не оставалось, как острить язык свой и источать яд. Ривка любила Яакова, за что Ицхак часто стыдил ее, но она оставалась непреклонной
— Ицхак, родной! Ты за что любишь Эйсава? За вкусное мясо, которое он приносит с охоты? Ты думаешь, что он тебя любит? Да на него весь город жалуется, он девиц местных портит, за кнаанейскими женщинами бегает, а ты его защищаешь? Яаков наш — сокровище, тихий, добрый, ласковый… а ты его от себя гонишь порой! Почему, Ицхак? Чем тебе Эйсав полюбился?
— Он мне нравится, — отвечал уже ослепший от старости Ицхак, ласково гладя руку жены, — потому что он настоящий мужчина! Сильный, крепкий, настырный… Я вот таким не был, а он — он, Эйсавчик, в деда пошел, в отца моего, Авраама! Быть ему первым в роду!
— Ицхак, — вздыхала Ривка, — да ведь отец твой никогда не путался с шлюхами, будь они прокляты, ходил дорогами Всевышнего, почитал Закон. А наш старший даже слушать не хочет тебя, когда ты ему о Боге говоришь! Молчит из вежливости и почтения сыновьего, а сам думает, как бы поскорей удрать на охоту или к девкам! Ты ведь лица его не видишь, муж мой добрый. А он, как ты рассказывать ему начинаешь о Господе, да о деде его Аврааме, ухмыляется… и глаза у него тупые и ничего в них прочесть нельзя, кроме похоти да жажды крови. Ну как ты ему отдашь главенствовать над родом нашим?
— Ривка, милая, да ведь как ты говоришь такое? Он — плоть от плоти твоей, и любит нас, и почитает нас, как должен почитать хороший сын. Что же ты, женщина моя, зла ему желаешь?
— Мало почтения к родителям, дорогой. Надо еще ум иметь. Ум, понимаешь?
— Много ли мне дал ум мой, — горько вздыхал Ицхак, — от большого ума много горя.
Ривка всплескивала руками, целовала мужа и уходила хлопотать по домашним делам, а Ицхак долго еще лежал в тени навеса, сжимал в кулак седенькую бородку, думал и не мог согласиться с женой. Тяжким бременем лежало отданное первородство на слабых плечах принесенного в жертву. Он многое отдал бы, чтобы передать его Ишмаэлю, старшему брату своему. Но решение отца было непоколебимо. Что ж, его собственного решения не в силах поколебать даже любимая жена. А он решил твердо, скорее, сердцем, а не разумом, и не в силах был видеть ничего, что могло изменить это решение.