Через год Эйсав взял себе двух жен из местных, обеих он успел обрюхатить до свадьбы, разгневанные родители пришли к Ицхаку, и старик, слепой и совершенно беспомощный, не стал перечить, и Ривке не дал слова сказать, хотя та и предлагала ему заплатить соседям за испорченных дочерей. Какая разница — говорила Ривка, — кто их испортит? Ведь сами же легли с ним, шлюхи кнаанейские! Нравы-то у местных женщин сам знаешь… заплати им, или подарок дай — и она твоя! Зачем сыну нашему местная мерзость, ведь через жен таких он оставит Господа и начнет их божкам поклоняться! Для тебя отец твой за мной в Харран посылал, а ты… ты сына своего отдаешь за них! Но старый Ицхак сделался упрямым и непреклонным, раз обрюхатил, пусть женится, как честный человек, а не откупается, как местные жители. И стал Эйсав совсем отдаляться от дома. Жены его совращали на служение Ваалу, и Эйсав с радостью скакал козлом на праздниках в Беэр-Шеве, голый и похотливый, предаваясь грехам и мерзости. Перестал почти навещать отца.
Ицхак, огорченный, молчал, только думал свою слепую думу, и чувствовал, как слабеет. Становилось тяжело дышать, в груди булькало что-то, как-будто каменной плитой давило грудь, ноги распухли, и он не мог ходить, а потом надулся живот, и раны появились на ногах, и понял Ицхак, что вот-вот уйдет он в вечный дом свой. И, хотя огорчался он из-за Эйсава, призвал его к себе и попросил принести хорошего жирного горного козла, для жаркого, вот поест он, и благословит сына на старшинство, на первородство его. Вид отца, распухшего от водянки, слепого и жалкого, тронул охотника. Быстро собрал Эйсав свой лук, стрелы с бронзовыми наконечниками и пошел в горы.
Ривка, пока еще не осела пыль, поднятая Эйсавом, бросилась искать Яакова. Тот сидел под соломенным навесом и читал глиняные таблички, записанные Авраамом. Яакова учил грамоте отец, и умный мальчик быстро овладел клинописными знаками, которыми писали в Харране и Арам-Нагараиме, теперь он мог и сам писать, да только не знал о чем. Вот и сейчас, сидя в тени, размышлял Яаков, и хотел записать свои размышления — пригодятся для будущих детей его, когда мать, запыхавшись, подбежала к нему, и по глазам ее Яаков понял, что случилось что-то такое, что надо бросить таблички, и что сейчас, именно сейчас, жизнь его изменится, быстро, безжалостно, неумолимо. Он встал на ноги и посмотрел на мать. Ривка уже не походила на ту полненькую девочку, которую привезли Ицхаку в жены из далекого Харрана. Тучная седоватая дама, с золотыми браслетами на руках, которые позвякивали в такт ее движениям, обрюзгшая, но все еще красивая и осанистая, стояла мать перед сыном, и в глазах ее светился огонь.
— Отец твой при смерти, — сказала она, — готовься. Пока Эйсав бегает за дичью для последней трапезы, я сама заколю двух козлят и сделаю папе такое жаркое, которое он любит. А ты принесешь ему поесть — и он благословит тебя на первородство.
— Мама, — голос Яакова сорвался, он всегда помнил, что говорил ему Ицхак, обучая путям жизни по слову Божию, — мама, что с тобой? Обмануть старого слепого отца? Грех страшный! Не могу, не могу я…
Мысленным взором видел Яаков старенького, страдающего от водянки Ицхака, добрые слепые глаза его, дрожащие слабые руки. Слезы наворачивались на глаза, щипало в горле, хотелось отвернуться от пронизывающего взгляда Ривки и бежать, бежать подальше, скрыться, или же побежать к старику, рассказать ему все, броситься под защиту его старой руки… как можно, как можно, мама, мама, ты же никогда не солгала, ты же молишься каждый день Господу, грех ведь это, содеять такое, мама!
— Яаков! — Ривка крикнула на него первый раз в жизни, и сын понял, какая страшная сила читается в глазах матери, он понял, что сделает так, как скажет она, он почувствовал, кто есть истинный глава племени, уже много лет, — Яаков! Бог Всевышний, когда ты с братом твоим толкались в утробе моей, сказал мне, что ты возобладаешь над старшим братом своим! Эйсав глуп, кровожаден, неистов, женился на шлюхах! — голос Ривки стал глубоким, и Яаков задрожал, понимая, что не узнает мать, — Эйсаву плевать на народ его, на Бога, на всех. Он сам продал тебе первородство — возьми же его сегодня! А грех, — тут кривая зловещая улыбка исказила губы Ривки, обнажила белые крепкие не по возрасту зубы, — грех на мне! На мне грех будет, и мне носить его, как носила я на себе отца твоего всю свою жизнь!
Оставался последний довод, и Яаков уцепился за него, как за соломинку, губы его онемели от ужаса, но он смог все же выдавить из себя:
— Я …я человек голый, а папа меня ощупает, и не почует волос, как у Эйсава… волосат Эйсав, вот и не поверит…