Яаков кормил отца, жадно жующего, как кормят ребенка. Содрогалась душа от жалости, слезы текли по лицу. Все мысли молодого человека свелись к одной — скорее бы, вот поест, благословит, а там, там предам я душу свою в руки Господа…
Ицхак устал жевать, приподнял руку, отер губы, попросил вина. С трудом выпил несколько глотков, упал в изнеможении на подушки. В тишине раздавалось его частое дыхание. Вдруг он положил руку Яакова себе на грудь. Сын ощутил неровное, слабое биение сердца старика, слабенькие толчки сердца Принесенного в жертву.
И сказал Ицхак:
«Запах сына моего- запах поля, которое благословил Господь.
И даст тебе Бог от росы небесной и от туков земных и от хлеба и вина.
Служить будут тебе племена и тебе поклоняться народы.
Будь властелином для братьев твоих и поклонятся тебе сыны матери твоей.
Кто проклинает тебя — проклят, а кто благословляет, благословен.
Будь благословен сын мой, первородный. Да пребудет с тобой слава Господа».
А потом прибавил, смущенный:
«Брось своих жен и возьми себе жену из Харрана. Там у Лавана две дочери — бери одну из них. Иди. Иди, сынок.
Яаков выскочил из шатра, не забыв прихватить блюдо с остатками жаркого. И хорошо сделал, что быстро выскочил. В сотне шагов от шатра уже шел Эйсав, за ним — в пестрых платьях. шли две его жены-кнаанейки, с миской приготовленного ими мяса. Пусть жены приготовят мясо — думал Эйсав, — какая разница? Мать уже стара, готовит с трудом. А отцу ничего не скажу. Пусть благословляет меня скорее, и помирает. Сколько можно жить, зажился, все ругает меня за жен моих.
Ривка появилась из-за шатра незаметно, тонкими сильными пальцами стиснула руку сына.
— Первородный, — шептала она, — сынок мой, мое счастье, мой красивый. Идем, я спрячу тебя у себя в шатре — на женской половине тебя никто не найдет. А вечером… вечером ты уйдешь в Харран, к дяде Лавану, иначе убьет тебя Эйсав.
В подтверждение материнских слов, раздался из шатра Ицхака дикий рев, подобный вою раненного медведя. Это Эйсав кричал, потрясая над косматой головой огромными кулаками:
— Падаль! Гниль! Змея! Почему ты отнял у меня мое первородство! Хитрая тварь… сука, ублюдок! Порвать бы тебя на куски, гадина! Убью, убьюуууууууууууууууу!
Он выбежал из шатра, швырнул миской в одну из жен, ударил другую ногой так, что та упала в дорожную пыль, понесся прочь от стана, свирепый, страшный и неудержимый.
Ривка схватила Яакова за руку и быстро вошла в шатер к мужу.
— Это я, — сказала она просто, — я устроила этот обман, Ицхак. Я не допустила, чтобы ты благословил идолопоклонника, тупого зверя и любителя чужих жен. Я. Я решила за тебя. Прокляни меня, если хочешь.
Ицхак неожиданно улыбнулся, поманил Ривку и Яакова.
— Всю жизнь свою я видел пути людей и явлений, — сказал он тихо, и не мог решиться сделать что-то, и вот, только благословить Эйсава хотел я, вопреки тому, что говорил мне разум. Ведь должен был я сделать хоть что-то важное, но и тут Господь распорядился за меня. Нет, я благословил Эйсава, и сказал ему, что оружие прокормит его, а брат его будет властвовать над ним. Я сделал по воле Господа, царя Вселенной. Я не сержусь на тебя Яаков, ибо ты достоин первородства. Я не злюсь на тебя, любимая жена моя, ты сделала это по воле Господа. Яаков, сынок, любимый, иди в дом Бетуэля в Харране. Женись на его дочери. Беги сейчас от гнева Эйсава. Беги. Я люблю тебя, сынок, и в тебе народ наш найдет благоволение у Господа. Прощай, сынок, хороший мой Яаков, и помни — никогда не сомневайся, если душа твоя говорит тебе сделай то или это.
Яаков плакал и целовал отца, понимая, что больше не увидит его старое морщинистое лицо, не услышит его глуховатый голос, не почувствует легонькую руку у себя на плече. Яаков рыдал, и тихо всхлипывала рядом старая Ривка, уткнувшись лицом в грудь мужа, уходящего от них к Богу.
Рахель
Яаков бежал.
Он знал твердо — Эйсав вознамерился убить его.
Если бы не материнская ложь, а она соврала Эйсаву, что Яаков бежал в Египет, и косматый брат кинулся догонять его по дороге Царской вдоль оазисов пустыни, — быть бы ему сейчас кормом для тех самых ворон, которые сидят на кустах придорожных и провожают его черными умными глазами. Брат-убийца не удержался бы… он кулаком может льва с ног свалить, а уж Яакова ударил бы изо все силы… убил бы и не пожалел. Как он страшно кричал, когда выбежал из отцовского шатра! Даже издали было видно, как налилось кровью его лицо… лицо убийцы. Он только маму и отца не смог бы убить, а уж его, Яакова, легче, чем горного козла.