Теперь он шел быстрыми шагами по дороге из Беэр-Шевы в Хеврон, и дальше — к Урусалиму, Шхему, Кархемишу, в Харран, в город, где обитала его родня, где у дяди Лавана дожидались его две дочки — каждая на выданье, каждая красавица, так говорила ему Ривка, поцеловав его на прощанье. Он не увидит ее больше — думалось ему, но Яаков гнал эту мысль и шел вперед. Иногда вспоминался ему старый умирающий Ицхак, и Яаков стискивал зубы, чтобы не заплакать, так, что болели челюсти и язык сводило судорогой.
Еще издали слышал Яаков топот копыт мулов или мерную поступь верблюдов. Заслышав эти звуки, он прятался за придорожным камнем, осторожно наблюдая, не за ним ли погоня от Эйсава. Но все было тихо. Эйсав, видно, уже не стал его преследовать, или поверил матери (мама, ты снова обманула Эйсава, чтобы спасти меня, — думал Яаков), и послал своих людей в направлении Египта.
А дорога все шла в гору. Показался Хеврон, Яаков осторожно обошел стороной желтые стены города, здесь слишком хорошо знали отца и деда, сюда часто приезжал Яаков с родителями на местный базар, вся округа знала его, и мало ли кому придет в голову выдать Эйсаву, что брат его проходил здесь? Нет, дальше, надо уходить дальше, болят ноги, стоптанные за день и непривычные к ходьбе, голова наливается свинцовой тяжестью и пот заливает глаза… Жарко, Солнце палит голову даже через головной платок, аккуратно прихваченный простым деревянным обручем… надо сесть в тень и отдохнуть, пока вечер наступит, спадет эта невыносимая жара, можно будет идти по дороге, даже в лунном свете ясно видной Царской дороге — пути из Египта в Арам-Нагараим… да хранит меня Бог, Всевышний…
Вот приду в Харран, — думал Яаков, если будет на то воля Божья, приду и поглядим, какая из моих кузин мне больше понравится, старшая, которую, наверное, Эйсаву хотели отдать, или младшая? Да Эйсаву то на что жена из нашего племени, ему распутные кнаанейские бабенки по нраву. С этой мыслью Яаков улыбнулся, вспомнив двух жен брата. Потом лицо его помрачнело, ведь он бежит из дому, бежит по милости того самого братца, охотника, убийцы и идолопоклонника, ну да ладно. Глядишь, поживет немного у дяди в Харране, а там брат и забудет про обиду, благо память у него короткая, да голова тупая. Так размышлял Яаков на разные лады, пока ночь не спустилась быстро и ласково, потемнели окрестности, в прохладном сумраке луна засветила маленьким серпиком, звезды растянулись над головой странника, и казалось ему, что каждая из них смотрит на него со свода небесного и говорит ему:
— Спать пора. Спать. Завтра утром, как солнышко забрезжит — дальше пойдешь!
Яаков устал идти, ноги подкашивались. Он присел на камень, сиротливо лежащий вдоль дороги, и огляделся по сторонам. Позади светилось несколько слабых огоньков города Урусалима, впереди чернота ночи, непроглядная и прохладная, звучала криками ночных птиц, похрустыванием кустарников, через которые продирался дикобраз, свистом цикад в кроне кривого деревца слева от дороги. Яаков зевнул, громко. Звук собственного зевания испугал его почему-то, и он снова зевнул потише, прикрыв рот ладонью. Чернота начала давить его, далеко позади остался родной дом, теплый шатер, вкусная похлебка, поданная матерью, блеяние овец и коз, запах молока, даже утреннему пинку Эйсава Яаков был бы рад сейчас, но никого рядом не было. Только пролетела летучая мышь над головой.
Яаков собрал несколько десятков камней и устроил себе изгородь вокруг себя, чтобы змея не пролезла, или другая какая живность. Лег в середину каменного ложа, положил под голову удобный булыжник, накрытый дорожной сумкой для мягкости, и закрыл глаза, очень хотелось спать, сон начал одолевать его.
Вдруг странные звуки и легкий голубоватый отсвет сквозь смеженные веки разбудили сонного странника. Он посмотрел прямо перед собой и замер.
Там, где совсем недавно была почти беззвездная чернота, он увидел огромную лестницу, уходящую в небеса. Лестница была полупрозрачной, словно сложенной из водяных брызг, конец ее уходил далеко в черное ночное небо. Белые, светящиеся фигуры поднимались и спускались по ней. Звонко отдавались шаги по ступеням странной лестницы, на всю округу слышались они в прохладном ночном воздухе, и ни звука больше… И уходили в небо белые ангелы — а то, что это ангелы, Яаков понял сразу, и спускались с неба, посланцы Господни, и молодой человек ущипнул себя тайком за локоть, стремясь понять, не спит ли он, но он не спал, видение не исчезло, а локоть заболел.