Долго смотрел Яаков на лестницу и ангелов, совершающих свой путь по ней. Потом упал ниц и поклонился.
— Как страшно место это, — пробормотал он в священном ужасе, — это Дом Божий! Ангелов своих посылает Господь, царь вселенной, на землю. Ангелы ведут меня в Харран, это знамение, и Господь со мной… Я должен отметить это место, ибо когда-нибудь заложится тут город во славу Божию, и назовут его Бет-Эль, Дом Божий!
И взял Яаков булыжник, на котором покоилась голова его, и поставил его стоймя, вокруг насыпал еще камней. Долго трудился он, сооружая каменную пирамидку, которая отметит это место, место, где Господь явил ему знак, где он понял, что нечего бояться ему на пути в Харран, и в самом Харране… где бы не ступила нога его, Всевышний пребывает с ним. А когда работа была окончена, прилег счастливый странник рядом, и тут же заснул на несколько часов, пока не показалось солнце над моавскими горами, не наступил новый день, и снова Яаков шел вперед по Царской дороге, шел в Харран. И Господь был с ним.
Путешественник, последовавший за Яаковом, удивился бы двум, непонятным но явным явлениям, которые сопутствовали любому на Царской дороге — ее почти полное безлюдие, и система отличных колодцев и облицованных камнем родников по сторонам дороги. Поэтому Яакову не грозило умереть и страдать от жажды, а то, что ему не попадалось спутников, только радовало его, потому что ничего не нарушало его мыслей. После недельного пути, когда вдали показались желто-бурые стены Шхема, Яаков перестал вспоминать о Эйсаве и бояться погони за собой. В Шхеме ему удалось выменять два медных кольца на связку сухих лепешек и кусок засушенной баранины, кроме того на местном базаре, грязном и неуютном, кривой сапожник согласился подлатать сандалии за голубой дешевый камушек, который Яаков нашел как-то в пустыне, и дорожил им до поры до времени, когда понял, что исправная обувь куда важнее непонятно откуда взявшегося камушка. Только золотое тоненькое колечко, данное ему на прощанье Ривкой, Яаков хранил и не собирался с ним расставаться никогда. Мать была единственной женщиной, которую он любил. Не знал еще путник, что ждет его впереди другая женщина, точнее, девушка, к которой он прилепится сердцем и плотью, и которая станет его жизнью.
А дорога все вилась между холмами, уходила в горы, переходила в степь, и вот, наконец, Яаков очутился у ворот Харрана.
Был тот поздний утренний час, когда солнце почти поднимается на высшую точку в лазурном небесном куполе, чтобы оттуда жарить и печь головы неосторожным путникам, и в этот час пастухи и стадовладльцы харранские подгоняли стада свои к источнику, журчащему и наполняющему глубокий колодец, от которого шли глиняные желоба, в которых мутноватая вода поила страждущих овец и коз. Огромный камень закрывал отверстие в стенке колодца, и нужны были сильные руки пастухов, чтобы сообща отвалить его и напоить сразу несколько стад вместе. Так пастухи избегали ненужных споров, кто первый будет поить стадо. Только вместе и одновременно могли они напоить стада свои.
Яаков присел у этого замкового камня, с явным сожалением наблюдая за безлюдной еще площадью перед желобами, истоптанной копытами коз и овец и щедро удобренной навозом. Вдруг раздалось треньканье бубенчиков. Молодая совсем девушка, почти девочка, вела десяток коз к водопою.
Яаков лениво посмотрел на нее сквозь полуопущенные веки, и дыханье его стало прерывистым.
Он никогда не видел такой девушки.
Она была небольшого роста, ловкая, тоненькая, но сильная. Белая одежда шла ее смуглой коже, из под платка шаловливо торчали наружу курчавые рыжеватые волосы, необычайно густые и пушистые, в них хотелось зарыться лицом… Девушка шла быстрыми легкими шагами, ее зеленоватые, темные глаза, в которых плясали золотые искорки, задорно, без тени боязни, глядели на незнакомца. Яакову показалось, что девушка улыбнулась ему, уголком полных мягких губ. Он поклонился ей, спросил, голосом охрипшим от жажды, а, может, и от неожиданного волнения:
— Как тебя зовут, пастушка?
Та зарделась, щеки ее порозовели, но глаза она в сторону не отвела и продолжала внимательно разглядывать незнакомого молодого человека, в ободранном дорожном плаще, в стоптанных, еле держащихся на ногах, сандалиях, чье лицо нравилось ей и чей голос ласкал ее.