— Я Рахель, — ответила она смело, и голос ее зазвучал так же звонко, как бубенчик на шее у маленького козленка, тершегося у ее ног, Рахель, дочь Лавана, внучка Бетуэля!
— Рахель, — повторил Яаков за девушкой. А потом снова сказал: Рахель! Словно попробовал имя на вкус.
В груди его защемило, слезы хлынули из глаз сами, потоком, он не удерживал их, только отирал истрепавшимися рукавами, он бросился к девушке, взял ее маленькие сильные руки в свои ладони, сжал немного и поцеловал смуглые, пахнущие козлиной шерстью и чем-то неуловимо сладким, пальчики.
— Рахель, родная, — пробормотал он через слезы, душившие его, — я Яаков, сын сестры твоего отца, Ривки, твой брат, я твой брат, любимая моя, родная моя сестричка…
Рахель не пыталась выдернуть руки, хотя такое поведение незнакомца должно было бы смутить ее, но она все смотрела в черные бездонные глаза молодого человека, и не могла отвести взгляд. Брат… Яаков…?
Яаков тем временем встал с колен. Руки его легли на царапающую поверхность замкового камня. Жаркое солнце раскаляло голову. Пот заливал глаза, и рядом смотрела на него любимая, чьи козы ждали водопоя.
Одним движением, набрав воздуха в легкие и выдохнув, сильно, яростно, повернул Яаков камень, который поддавался только нескольким сильным пастухам. Поток воды, холодной и прозрачной еще, хлынул в желоба, зажурчал в них, неся пыль, сор и катышки навоза, наполнил собой все. И пили козы Рахели, и сама девушка зачерпнула воды горстью и поднесла новому брату — чтобы он напился с дороги, и снова посмотрел на нее. И со священным ужасом смотрели на молодого человека только что подошедшие со стадами пастухи. И спешил к нему отец девушки, дядя его Лаван, тучный, укутанный в плащ дорогой ткани. Спешил, вспоминая золото, купившее его сестру.
Лаван
Много лет прошло с тех пор, как караван, ведомый Элазаром, забрал Ривку из дома отца ее в Кнаан, к неизвестному, но богатому жениху.
Все эти годы вспоминал Лаван, как тускло блестели толстые золотые браслеты на смуглых руках его сестры, как побрякивали они в такт ее движениям, когда она садилась на верблюда, и повернулась к брату, чтобы проститься с ним.
Он был доволен тогда. Очень доволен. Золото, отданное за его сестру, сделало семью Бетуэля богатой. Лаван стал вхож в дома городской знати. Он быстро учился у них учтивым и хорошим манерам истинного сына Аккада, и вскоре у него самого в домашней божнице стояли дорогой работы статуэтки богов и героев, как принято в хороших домах. И хотя вздыхал Бетуэль по сыну, но и сам не возражал особо. Теперь их семья стала одной из славных городских семей, многие пытались сватать дочерей Лавана — Лею и Рахель, но Лаван ждал другого зятя, не раз посылая сестре в Кнаан устную весточку о том, что неплохо было бы поженить ривкиных сыновей и его дочерей.
— Ицхак, этот задумчивый малый, богат необычайно, — говорил Лаван сам себе, — он даст за моих дочурок такой выкуп, что я смогу потом купить себе место в городском совете. А там, — и тут он облизывался, — видно будет, авось, стану главой города нашего.
И тут судьба сама послала Лавану знак — только вышел он поглядеть исподтишка за дочерью, не случилось бы с ней чего, как увидел рядом с ней молодого еще человека, статного, в простой одежде, ласково держащего Рахель за руки. Сразу же мелькнула в голове картинка — верблюды, Элазар, склонившийся к ногам Ривки, сытный ужин в отцовском доме и золотые украшения. Быстрыми шагами пошел, почти побежал Лаван к пришельцу, удивляясь, подходя ближе, что у того нет богатого платья и верблюжьего каравана за спиной. Но мало ли — думал Лаван, — а вдруг караван поотстал? Да кто этот пришелец?
Мир тебе, странник, — пробасил Лаван, стараясь сделать свой тонковатый голос более внушительным, и незаметно оттесняя Рахель в сторону, — как зовут тебя?
Я — Яаков, сын Ицхака, сына Авраама, моя мать — Ривка, дочь Бетуэля. А ты — стало быть, мой дядя Лаван, брат мамы моей, — воскликнул Яаков, улыбаясь дяде.
Племянничек, — толстые губы Лавана расплылись в улыбке, — подойди, родной, дай мне обнять тебя, кровь моя и плоть моя!
И Лаван обнял Яакова, незаметно ощупывая его мускулистую спину через ткань одежды — не обвязал ли себя молодой человек нитками с драгоценными камнями? Не висят ли под одеждой золотые тонкие кольца и браслеты? Что принес сын его сестры, будь она неладна вместе со своим скаредным мужем? Щупали волосатые пальцы, не находя ничего, быстро сбегала улыбка с лица Лавана.
А Яаков, язык которого от радости развязался, Яаков, не отводящий взгляда от смуглого живого личика Рахели, продолжал рассказывать, взмахивая руками, в лицах изображая самые интересные сценки. Рассказал все, и про Эйсава рассказал, и про Ривкины хитрости.