Вечером одного дня, когда близились уже семь лет Яакова к окончанию, когда сидел он с Рахелью под деревом во дворе дома, Лея не пришла к ним как обычно, посидеть и потолковать о городских слухах, а поднялась по лесенке на второй этаж дома, прямо в комнату отца, где тот сидел, разморенный жарой дневной, наслаждаясь начавшим дуть из пустыни прохладным ветерком вечерним, перебирая таблицы с клинописным описанием хозяйственных приобретений за день. Лаван любил вечера, в которые никто не мешал ему. Домочадцы занимались своими делами, а он мог спокойно обдумать, сколько голов скота продать, и другие интересные мысли приходили ему в голову, часто не связанные с хозяйством. Последнее время он все чаще думал о Яакове. Племянник, нищеброд, непонятно откуда взявшийся на его голову, и пригретый им только в память сестры своей, Ривки, постепенно начал захватывать в доме все больше власти. С ним считались, его слушали, он решал споры между домашними.
Скоро он меня, эдак, заменит, — подумал Лаван, наморщив лоб, — не пристало племяннику так отодвигать дядю в сторону. И какого дядю! Я ведь не дурак-кочевник, со своим нелепым «богом»… я человек цивилизованный, культурный, умею клинописью писать, считать, даже шумерский язык знаю! А уж богам я служу истово, лучшие статуи купил, и установил в божнице как положено — вот стоят прямо передо мной… Суэн, Адду, Шамаш, Эа, Иштар… да, кстати об Иштар… пора бы принести жертвы этой богине. Скоро седьмой год закончится, Рахель надо бы выдать за этого голодранца Яакова, хоть и не хочется, да куда бы мне Лею пристроить? Из-за ее глаз трахомных красных и опухших ни один порядочный жених в городе не поглядит на нее. Бедная девочка, куда бы ее сбыть-то? Олух мой старший племянничек, Эйсав этот (ну и имечко дала ему Ривка, раздери ее Нергал!), взял себе каких-то местных шлюх в жены, а ведь мог бы Леечку, заодно и я бы сбыл ему такой товарец… А все-таки бедняга, и ведь умна, и фигурка недурна у нее, сам заглядываюсь порой, хоть и отец я… грех-то какой, но глаза эти, глаза…
Бог наш Суэн, бог лунный! Как это я раньше — то не подумал! Не Эйсав, так Яаков! Ну и что, я ему Рахель пообещал? И Рахель ему отдам, но пускай племянничек возьмет ее с довеском, с довеском, иначе, какой тут мне выгодой пахнет? Ну, поработал он на меня почти семь лет, а работник он… да, отличный работник, и за стадами так усердно смотрел, что они у него в два раза увеличились, ну, это ясно, там у них в Кнаане диком он только этим и занимался. Тут я не прогадал, что взял его на службу. Да только болван неотесан, некультурен, примитивен в вере своей, ну да ничего. Дам я ему Лею для начала, а потом и Рахель получит, только пускай еще послужит столько же, за Рахель… еще семь годков. Он в нее так втрескался, что согласится, да и в Кнаан ему дороги нет. Слыхал я, племяшка мой старший Эйсав сильно лютует против брата своего. Убьет, точно. Ничего, кто четырнадцать годков прожил в Харране, станет коренным харранцем! Забудет Яаков про свой Кнаан, да про эти пережитки прошлого, станет у меня хорошим управителем пастухами, дочки мои рядом останутся…
А вот и Лея, легка на помине! Чего тебе, доченька!?
— Отец! — вскричала Лея, забегая в комнату, где почтенный Лаван от мыслей своих улыбался, как статуэтка бога Аб-у на полочке над его головой, — отец! Так ведь несправедливо! Нечестно так! Ты отдаешь Яакову Рахель — так позволь мне уйти с ними в Кнаан, пусть я стану второй женой Яакову, а не захочет, пускай найдет мне мужа из племени нашего! Не могу я ходить опозоренной, незамужней, а сестра моя младшая, хоть и пригожа она собой, а я уродина, но не должна она вперед старшей вот так… Отдай меня, отец, за Яакова!
И Лея заревела по-бабски, навзрыд, и начала раздирать ногтями лицо.
Лаван, довольный, встал со скамеечки, подошел к ней, отечески похлопал по бедру.
— Лея, сердце мое, да хранит тебя Иштар! — начал он, облизывая губы и подмигивая дочери, — ну зачем нам так глупо поступать! Я тут поговорил с богами, — тут Лаван сделал почтительный жест, указывая на божницу, в которой кривились и улыбались статуэтки божков, — и вот что они мне сказали. Негоже, говорят, первородную отдавать после младшей! Мы тебя сперва Яакову в жены отдадим… ты не пугайся, мы ему и Рахель отдадим, но потом. А он — что ж его в Кнаан отпускать, пускай еще семь лет поработает на нас. Там, глядишь, нарожаете вы ему деток, он и забудет про свой Кнаан, и с нами останется, не так ли?
— Отец, но как… ведь обманом же женишь ты его на мне? — пробормотала испуганная Лея
— На свадебном пиру, девочка моя, — важно молвил Лаван, подняв толстый палец — он так напьется на радостях, что ты ему за Рахель сойдешь, а ты девица крупная, интересна собой, грудь у тебя — тут Лаван не удержался и присвистнул, как базарный торговец, хвалящий свой товар, — это грудь, ему понравится!