Но Лот, чужак, был единственным, кто знал, зачем вошли в украшенные львами ворота Сдома эти белолицые люди, а люд сдомский уже собирался толпами, выходил из узких зловонных переулков восточных кварталов, ехал в паланкинах, несомых слугами, из кварталов западных, все мужчины Сдома, от мала до велика… медники, кожевенники, водоносы, проститутки, продавцы колдовских снадобий, торговцы искусственными волосами, богачи, денежные мешки и содержатели домов терпимости. Все они шли, мутными и зловонными потоками стекаясь к дому Лота. Вечер наступил, в толпе зажигались смоляные факелы, огонь выхватывал из темноты причудливые лица, напомаженные, с подведенными бровями и набеленными щеками, женские наряды на бородатых похотливых старцах, золото перстней и головных обручей, разъеденные язвами тела… Наконец, кто-то выкрикнул из толпы:
— Эй, Лот, чужак, чертов кочевник, открывай нам дверь! Тут у тебя двое новеньких мужчин, красивых, беленьких и сладких, дай нам их, а мы уж побалуемся с ними, как у нас заведено. Только сам не выходи, твоя задница сухая и уродливая, ты нам не нравишься!
— Лот, Лот, — заревела толпа, — дай нам их, дай, дай пришельцев, выдай их, Лот!!! — Громом отдавался рев толпы в отдаленных горах, факелы смоляные качались, неверным светом освещая стены домов, грязную мостовую и черную деревянную дверь Лотова дома.
Бледный, но спокойный, вышел Лот на крыльцо дома, оттолкнул жену, вцепившуюся в него мертвой хваткой, взялся за перила большими, натруженными руками, стиснул их так, что костяшки пальцев побелели.
— Мерзкие жители Сдома, — воскликнул Лот, — вы забыли закон гостеприимства! Гость в моем доме неприкосновеннен, жизнь его священна!
— А мы и не будем их убивать! — хихикнул кто-то, — мы их ублажим и себя обрадуем! А ты, старый осел, зайди-ка в дом и выведи к нам этих двух, а если не выведешь, мы уничтожим тебя!
— Я не выдам гостей, — завопил Лот что было сил, пытаясь перекричать толпу, — возьмите моих дочерей, девственниц, двоих моих дочерей возьмите и делайте с ними, что захотите! Изнасилуйте их, пустите по кругу, надругайтесь над ними… Но не отдам я гостей своих вам, срамные вы люди!
— А на кой нам сдались твои кобылы, Лот, — заорал похотливый старик из толпы, — нам баб не надо… когда такие знатные мужчины у тебя в доме, а ты, чужак, и сам не наслаждаешься и нам не даешь!
— Да чего там болтать с ним! — заорал кто-то, — сожжем его вместе с домом, а чужестранцев возьмем силой, не так ли, сограждане?
И толпа, загудев в один голос, бросилась единым порывом к дому Лота, страшная в своей похоти, распаленная своим единством, словно голодные волки, кинулись они на дом Лота, как волны морские, заливающие берег.
Дверь позади Лота открылась, и гости возникли, словно две бледные тени, в дверном пролете, осторожно взяли они Лота за плечи и ввели в дом, а потом простерли могучие белые руки вперед, как крылья… стояли они на высоком крыльце дома, высокие, страшные и спокойные, и вой, многоголосый и жалобный, пронесся над скопищем народа внизу, никогда еще в горах сиддимских не слышалось эхо, подобное этому. Все — от мала до велика — скопившиеся перед домом Лотовым — ослепли, погрузились во мрак, кружились и падали, не находя ничего вокруг, судорожно хватались друг за друга, сливаясь в похоти своей. Ночь наступила для них, последняя ночь.
Ангелы вывели Лота из дому, вся семья шла за ним, жена шла в конце длинной вереницы домашних. Не оглядываться назад, только не оглядываться, вперед, гляди вперед, в ночь, чьи звезды заволакиваются мглой, луна закрылась тучами, как замужняя женщина покрывалом, блестят соляные кристаллы на дороге горной, в горы сиддимские Лот уходит, и дочери его, и домашние, и жена идет следом… ленивая, толстая дама, идет и проклинает про себя гостей, оторвавших ее от вечерней неги, мужа, готового отдать дочерей на посрамление, ночную темь и острые камни дороги. Выше и выше взбирается тропа, петляет в ночных горах тропа, звезд не видно, но небо светится мрачным красным отблеском, огненные тучи идут на Пятиградье, огромные огненные тучи, сверкают в них молнии, призрачным светом наполняя на миг все вокруг, и снова темно… не оборачивайся, так говорят ангелы. Воздух стал горячим, обжигает кожу на лице, волдырями покрывается кожа, огненный ураган подхватывает в воздух столбы соляной пыли, она разъедает раны, пот течет градом, жжет лицо, выедает глаза, не оборачивайся же… иди, иди. И вот, гул раздается, стонет земля, колеблется, горы дрожат в танце ужаса, скорчились горы, небо ослепло, пыль соляная в воздухе, дождь идет из кровавых туч, дождь горящий, сера падает с небес, огневые потоки льются, сжигают все, горит соль, горят камни на дороге, плавятся. Серный дождь пролился на Пятиградье, Сдом и Амора горят, плавятся стены, колонны, львы на воротах, храмы и дома, люди… люди уже стали пеплом, глиной стали дома, сгорели посевы, огненный дождь льет, и рев исполинского рога слышится. Гнев Господа Высшего пришел на Сдом и Амору, за грехи их не простил Господь, не простит он грехов их во веки веков. Пустошью стало Пятиградье, где цвела великая цивилизация, где возвысились люди и стали мнить себя богами, не стало более Сдома и Аморы, столиц древних, кичащихся богатством своим. Ушел целый мир, гордый и развращенный, и воды Мертвого моря, тягучие, мертвые воды, сомкнулись над оплавленными развалинами городов Пятиградья.