Враг пришел из пустыни, многочисленный и страшный. Пришел народ, отдельно живущий и не числящийся меж народами, народ сильный и упорный, угрюмый и безбожный. Не было у них ни статуй, ни изображений богов, лишь шатер походный служил прибежищем их неведомого бога, бога грома и молний, карающего и жестокого. Народ сей, звавший себя иврим, занял горы и проходы к морю, плодился и размножался, и заселял землю эту, зная, что она дана им Богом… Плиштим сталкивались с ними в боях, побеждали и вырезали целые селения иврим — но те лишь крепли день ото дня и час от часа, непонятные и таинственные люди, подобных которым плиштим не дано было видеть раньше. Словно многоголовая гидра из сказаний плиштимских был этот народ — вместо отрубленной головы появлялось две.
Вот и теперь стояли армии друг против друга, плиштим, пришедшие из Пяти Городов своих, и иврим — войско сильное, многочисленное, их вели Шаул, царь, да сын его Йонатан, оба воины искусные, хитрые и могучие…
Две армии стояли друг напротив друга.
Из рядов плиштим вышел человек огромного роста, чьим искусством был бой, чьей жизнью была война, чьи глаза становились зоркими лишь тогда, когда смотрели сквозь щели медного шлема. Гольят из Гата, лучший боец на копьях, на длинных мечах и лучший метатель дротика — стоял он, огромный, как башня, перед войсками и вызывал на бой богатыря из иврим. Он поносил врага бранными словами, обещая предать их птицам степным и зверям полевым на растерзание. Огромное копье держал в руке Гольят, и щитоносец-юноша нес его продолговатый щит, на котором изображена была голова чудовища со змеями вместо волос.
В стане иудейском стояла полная тишина. Воины поглядывали друг на друга, и опускали глаза в землю. Даже могучий Шаул, опытный в бою рукопашном, понимал, что не продержаться ему против Гольята…
Ветерок, прохладный и неожиданный, подул с иудейских гор, со стороны Хеврона дул ветерок, ласковый, несущий с собой горную вечернюю прохладу, благоуханный дым жертвенных огней от Шило, где стоял Ковчег Завета, запахи дома, где жены, истомившиеся от волнения, готовили нехитрый обед, ожидая мужей, возвращающихся после сражения. Шаул неожиданно ощутил на спине своей пристальный взгляд, обернулся. За ним стоял невысокий коренастый юноша, румяный и красивый, в пастушеской одежде, с сумкой на плече и пращой, омотанной вокруг пояса… пастушок, лицо которого было знакомо Шаулу, но он никак не мог в точности припомнить, где он видел его. К пастушку уже бежала группа людей, обеспокоенная тем, что он подошел к царю так близко, они кричали ему: «Давид, Давид… хоть на колени-то встань! Это же царь наш, помазанник Божий, а ты перед ним стоишь, негоже так!»
Шаул шагнул к Давиду — теперь он знал имя юноши — и сказал ему угрюмо-
— Что, пастушок, пришел? Молод еще, не закален в боях… убьют тебя здесь…
— Братьям своим принес я гостинцы из дому, свежие лепешки, сушеную козлятину, да начальникам их десять сыров овечьих, дабы возрадовался их желудок и душа запела. Я, Давид, сын Ишайи, отец мой с тремя братьями старшими в войске у тебя, царь, вот они подбегают, чтобы наказать меня.
Шаул жестом остановил братьев Давида, подбежавших уже и схвативших младшего брата за одежду, готовясь основательно потрепать его. Сыновья Ишайи все были невысокого роста, но коренастые и плотные телом, от них пахло потом — своим и овечьим. Уже начали они было бить и толкать Давида, как, остановленные царем, отпустили брата и стали поодаль, тяжело дыша, злобно уставившись исподлобья.
— Давид, значит, — пробормотал царь, — и что же, пастушок молодой, неокрепший, хочешь сказать ты Шаулу? Чего я не знаю еще? Может, ты с необрезанным плишти хочешь сразиться? — с этими словами саркастическая улыбка заиграла на сухих обветренных губах Шаула.
— Да, царь, — спокойно сказал Давид, глядя прямо в узко посаженные зеленовато-серые глаза Шаула, — я выйду на этого необрезанного, и, во славу Господа Цеваота, Царя воинств Израиля, положу его голову к ногам твоим еще перед заходом солнца!
За спиной Шаула братья Давидовы испустили вздох сожаления, смешанного с завистью, сам Шаул был поражен спокойствием, которым веяло от пастушка. Но, была не была… парень еще слишком наивен, в груди у него огонь, ему не терпится проявить себя в бою… жаль, погибнет, погибнет ведь, румяный, красивый иудейский юноша… и ведь не убоялся… а сколько воинов опытных даже взглянуть на Гольята не могут, ноги у них подгибаются… эх, храни его Господь… Юноша, поди сюда, вот доспех мой боевой- шлем медный, тяжелый, панцирь чешуйчатый редкой работы — из Бавэля, меч мой, бронзовый, серповидный… одевайся… да, вот так… помогите ему, чего стоите, да, он выйдет против плишти необрезанного, выйдет. Богатырь, не вам чета! Да помогите вы ему ремни затянуть, глупые вы ослы, не видите, панциря юноша еще не носил ранее… да, тяжело парню, не сможет и двинуться, доспех не носил ранее, а что уж сейчас… эй, Давид, что ты хочешь сказать мне, сынок?