Царь перестал спать ночью. Его мучил неведомый доселе ему страх. Прохладные ночи Ерушалаима не несли облегчения, воспаленными глазами вглядывался Хизкиягу в горизонт, стоя на северной башне дворца своего. Там, за холмами Бетэла сгущалась гроза. Там стотысячное войско Ашшура, полное сил и жаждущее убийства, словно волны морские набегало на земли Иудеи. И даже после того, как Шаррумкен неожиданно ушел назад в Ашшур, камень остался лежать на сердце Хизкиягу, тяжелый, царапающий до крови острыми краями своими, камень. Царь знал — они вернутся… Царь боялся жить дальше… Царь понимал, что ждет народ его.
Только одно чувство несло облегчение Хизкиягу, наполняло его силой и давало желание жить. Простая земная любовь, которой подвластен и отрок и старец, и водонос и царь. Женатый на дочери вельможи, Хефцибе, царь не любил ее. Царица была глупа, сластолюбива, часто умащалась египетскими благовониями, от которых у Хизкиягу выступали на глазах слезы. Но хуже всего был их сын — Меннаше, злобный и плаксивый мальчик, унаследовавший у матери ленность и распущенность, не слушавший учителей, заводивший драки со сверстниками и гонявший голубей по крышам. Хизкиягу желал видеть в нем продолжение своей династии, достойного и богобоязненного отрока, но все надежды его разбивались как морская волна о берег…
А царь любил другую… С ним случилась та же история, которая произошла с предком его Давидом. Ему приглянулась жена одного из вельмож, Шуламит, дочь Авнера, высокая, стройная, необычайно красивая. Ее рыжие роскошные волосы сводили царя с ума, он вспоминал о ней, даже когда приходило время молитвы, становился невнимателен, уходил в грезы и мечты. Ночью царь перечитывал свиток «Песни Песней Соломоновых», думая о том, что сделал бы на его месте сам Соломон Мудрый, но ответ, сам собой напрашивающийся, таил в себе грех и нарушение заповедей, что томило Хизкиягу еще больше. И он удерживал себя даже от разговора с ней, даже от взгляда на нее, потому что, взглянув на ее слегка удлиненное, благородное лицо, с точеными чертами, с нежной матовой кожей, напоминавшей по цвету персики из Бетлехема, на ее прекрасные полные губы, которые так часто улыбались ему, на гибкое сильное тело, которое не могла скрыть узорчатая ткань, на тонкие грациозные руки, унизанные дорогими золотыми браслетами, терял совершенно рассудок и радостно улыбался, глядя куда-то в сторону, а как можно было терять рассудок, когда сгущались тучи на горизонте, когда войска Ашшура вновь шли в поход на Арам и Цор, когда поднимала голову Филистия… Как можно было терять голову, когда муж любимой был праведным царским слугой, да еще и ревнивцем впридачу. Постепенно Хизкиягу привык к своему чувству, и, когда все вокруг становилось невмоготу, когда учителя жаловались на новый проступок Меннаше, когда Хефциба устраивала сцену с рыданиями, прося мужа уделить ей хоть немного внимания, он поднимался на крышу дворца, как делал некогда Давид, и вспоминал о своей возлюбленной, перебирая бережно в памяти каждую черточку ее облика, мысленно разговаривая с ней, и боль на душе становилась все легче, все дальше уходил мир, куда-то вниз, туда, где звенел под древними желтыми стенами Кидронский ручей, где пасли стада пастухи Ерушалаимские, где за стенами виднелись вершины гор Моава и блестело сквозь дымку свинцово-синее зеркало Ям-Аммелах… Он не знал, любит ли она его, когда-то знать это было ему необходимо, но вскоре он смирился, повзрослел, и понял, что мал человек и ничтожен, и ничего своего не имеет в мире этом, куда приходит голым и голым уходит из него, и, хотя в руках его власть над народом, но не имеет он власти над сердцами женскими, и пусть течет время, вновь и вновь зацветает миндаль, и горлица поет в земле иудейской, а путь мужчины к сердцу женщины останется, как писал Соломон Мудрый, непонятным.