С этими словами Иешуа отпустил лазутчиков.
***
Она уже плохо помнила мать. Только чад, поднимавшийся над горшками с похлебками и мясом, да красные толстые руки, тискавшие и подбрасывавшие ее, и большие черные глаза, с искорками, в которые когда ни загляни — смеются глаза. А потом мамы не стало, и никто никогда не говорил Рахав, куда она ушла, а отец, к которому девочка приставала с расспросами — тоже тучный, дородный и рыжий хозяин постоялого двора у восточных ворот в царском городе Йерихо — отмалчивался, и лишь один раз процедил сквозь пожелтевшие редкие зубы: «Лучше бы померла»…а потом, что есть силы, стегнул дочь мокрым полотенцем. Рахав взвизгнула от неожиданной боли, завертелась по кухне, среди больших глиняных кувшинов и мехов с винами и душистыми соленьями, и побежала прочь — во двор, где посреди раскаленного солнцем каменного столба храпели от жары ослы проходящего каравана, лениво отмахиваясь от оводов грязными хвостами, облепленными навозом и дорожной пылью. Там она остановилась, забывая уже про проходящую боль, потерла босой ногой лодыжку другой ноги и уставилась на купцов, сидевших в углу дворика и смачно облизывавших жирные пальцы рук. Один из них — худой, с запавшими щеками, цепко глянул на Рахав, оценил стройное худенькое тело, маленькую озорную грудь под грубым полотном рубахи, длинные и стройные ноги, развитые не по годам бедра. Поманил к себе пальцем. Рахав нехотя подошла — отец не одобрял ее разговоры с проходящими купцами.
— Чья будешь, девочка, — спросил купец, оскалив белые острые зубы?
— Хозяйская дочь я!
— А звать тебя как, хозяйская дочь?
— Рахав!
— Немногословна ты что-то, Рахав. А красива и смугла. Тебе бы цепь золотую, да колечки на пальчики, да сережки круглые вот в эти маленькие ушки, — с этими словами купец потянулся сухой волосатой рукой к уху девочки, и ущипнул его прежде, чем Рахав отскочила в сторону. Купец рассмеялся рассыпчатым коротким смехом, тряхнул волосатой головой и облизнул толстые красные губы.
— Хочешь, Рахав, я подарю тебе колечко?
Она мотнула головой, а глаза ее исподлобья глядели на купца. Рахав не нравился его тонкий, очень длинный нос, кончик которого двигался в такт речи, узко посаженные глаза, какого-то бледного цвета, которые то впивались в ее лицо острым взглядом, то глядели в сторону, полуприкрытые веками. Ей хотелось колечко, хотелось быть красивой и нравиться мужчинам, уже охватывала ее по вечерам горячая истома, и груди начали наливаться и проклевываться, как птенцы, через полотно одежды, и было сладко сжимать тесно-тесно бедра, когда она лежала жаркими ночами без сна, а где-то за стенами кричала птица, и желтая полная луна светила над землей Ханаанской, над кладбищами и ашейрами, над гулкими желтыми долинами гор на западе, над блестящей лентой великой реки Ярдэн. Рахав уже слышала от старших подруг обрывки странных разговоров, от которых замирало сердце, рассказы о праздниках, когда все жители города танцуют вокруг дерева ашейры, пьют хмельное вино, едят специально собранные семена неведомых трав, а потом сплетаются единым ковром тел под тем же деревом, во славу богини плодородия, и плодоносят потом растения, и цветы, и женщины в городе Йерихо.
— Рахав! — отец стоял у входа в дом. Глаза у него были злые и мутные.
— Иди сюда, лисица! Порождение тьмы! Я покажу тебе, что такое разговаривать с чужаками!
Ночью, когда во дворе купцы сидели вокруг очага, когда музыканты играли им, и писклявый голос дудки переплетался с уханьем глиняного горшка, на который натянули туго овечью шкуру, когда ветерок заносил в окно запахи жареного мяса, отец, тяжело сопя, молча избивал Рахав кожаным ремнем, связав ей предварительно руки грубой веревкой. Избивал долго, истово, ремень хлестал до крови, острая, страшная боль, горячая как огонь, сотрясала все тело девушки. Она потеряла сознание.
Страх перед отцом, страх необыкновенной силы. Он остался с ней навсегда. Она не могла смотреть больше на мужчин. Что-то умерло в ней. Как-то — когда уже умер отец, и Рахав стала полновластной хозяйкой постоялого двора, ее пытался изнасиловать проезжий купец из Даммэссека, но безуспешно. Рахав лежала как статуя, крепко закрыв глаза и яростно сведя ноги в какой-то нечеловеческой судороге. Купец пыхтел долго, ласкал прохладное тело женщины, в гневе укусил ее за сосок, плюнул на ее лицо, брезгливо отвернутое в сторону, и, ударив Рахав ногой, процедил —
«Ссученная…»
А потом долго рассказывал о ней своим друзьям, и те смеялись, поглядывая в ее сторону. Но заплатили, как она потребовала, а потом один из купцов, маленький толстый человечек, молодой еще, но с сединой, отвел ее в сторону и сказал шепотом: