«Мужчина сильный, худой и смелый познает тебя скоро, и ты спасешься!»
Рахав удивленно поглядела на него, скривились в ухмылке мягкие красивые губы, махнула рукой.
«Я не хочу!», — сказала она.
Прошел год, наполненный обычными заботами, заготовкой еды, праздниками, на которых весь город ел, пьянствовал и блудил, а потом двое неприметных молодых людей неожиданно появились на постоялом дворе, переминаясь с ноги на ногу, ждали, пока выйдет к ним хозяйка.
Рахав дала им комнату, с узкими окнами, выходящими в глухой проулок, где стекали по улице вниз нечистоты, где проходили редкие люди, озираясь по сторонам. Солнце уже садилось на западе, где желтые горы становились черными, а моавское плоскогорье на востоке порозовело в последних закатных лучах. На крыше постоялого двора, где сохли снопы льняных колосьев, пожелтевшие за день, где стояли глиняные горшки и крынки, становилось прохладно и хорошо. Гости не торговались, заплатили Рахав, дав ей два серебряных кольца, попросили есть, а сами поднялись на крышу и сели на снопах, ожидая ужина. Она налила им по миске вкусного бобового супа, в котором плавали листья трав, собранных у подножья гор, куски козлиного мяса, разваренного и мягкого, а сами бобы, пропитанные вкусом молодого мяса и незнакомых трав, таяли на языке, пробуждая какие-то неясные, давно забытые, дразнящие воспоминания. Рахав с удивлением смотрела, как едят непонятные гости, шумно и со свистом втягивавшие в себя горячий суп, выбирая из него руками лакомые кусочки, обжигаясь и причмокивая. Еще больше удивило ее, когда они просили два кувшина с водой и большое блюдо, и лили воду на свои руки, и она стекала в блюдо, так не поступал никто из виденных Рахав гостей. Потом один из гостей, поменьше ростом и рыжее волосами, спустился по лесенке вниз, оставив Рахав наедине с товарищем своим. А товарищ неподвижно сидел на льняном снопе, не говоря ни слова, только смотрел куда-то вдаль, на запад, где медленно исчезала за черными зубчатыми горами золотая полоска усталого солнца, где в вечерней необъятной тишине пели звонкими голосами незнакомые птицы, звенели трели лягушек на болотах у великой реки Ярдэн, и — неслышное с крыши — шумело, ударяясь о низкие песчаные берега, Великое Море. Рахав, неслышно ступая босыми ногами, смуглыми и усталыми за день, подошла к гостю и присела с ним рядом на колосья, которые пахли сухим и неуловимым запахом жизни, и заговорила, удивляясь самой себе, своей неожиданной смелости, и мыслям, которые вбегали в ее сознание подобно мышатам, бегущим в нору от большого египетского кота.
— " Я знаю», — говорила она, — «откуда пришли вы. И знаю, что ваш Бог передал вам всю нашу землю, и что победил ваш народ Сихона и Ога, царей эморейских, что там, за Ярдэном. Никто не льет на руки воду, как делали вы, и никто не ест так жадно, как отощавший в скитаниях народ кочевой. Уже слава о вас дошла до всех царей этой земли, и я понимаю, что не сегодня-завтра вы придете к нам и уничтожите город наш, город Пальм. Так я прошу вас об одном», — тут она прижалась узким горячим плечом к незнакомцу, — «пощадите меня! И братьев моих, и домочадцев!»
Он овладел ей между снопов льна, и молодой Ярех- месяц глядел на них сверху, и Рахав стало хорошо и спокойно с незнакомцем, и так проходила ночь, и еще, и еще раз отдавала себя Рахав гостю, удивляясь этому новому ощущению. А потом — когда под утро городская стража с факелами стала обходить дом за домом, в поисках незнакомцев, Рахав спустила из окна веревку, и гости соскользнули по ней, и бежали в ночь, а на прощанье она получила шнурок, шитый из золотых нитей, и повязала его на окно постоялого двора. И долго смотрела в занимающуюся зарю, покрывшую алым пламенем беглецов, пока не заболели глаза, и слезы не хлынули по щекам ее.
Проклятие
Забылись в памяти народов великие дни Пятиградья. Дремали засоленные долины у Соленого моря, дремало и море, чья серая гладь была мертвой и обездвиженной, ни волны, ни кругов по воде от плеснувшей рыбы. Тишина, стоящая над курящейся гладью страшного озера, поражала случайного путника сильнее, чем гром небесный, от этой тишины, отвратительной и давящей, начинало звенеть в ушах, а потом в глазах начинали бегать черные точки. Мало кто решался пройти берегом Мертвого моря, и никто не погружался в его зловещие жирные волны.
За морем Мертвым, на плоскогорье, открытом западным ветрам, лежали царства небольшие, бесславные, почти никому не известные. Звали их Моав и Аммон, а населяли их народы-ублюдки, народы незаконнорожденные во чреве грешных дочерей Лота от связи с отцом. Аммон и Моав, дети Лотовы, расплодились по плоскогорью, словно муравьи в муравейнике, возникли городки небольшие, а после и крупные, и вскоре ко двору Паро Мицраима приходить стали письма с нижайшими просьбами и выражением почтения. Так узнали в просвещенном, славном древней ученостью Мицраиме, что недалеко от проклятого богами Пятиградья возникли царства малые и слабые.