Я поднял глаза на голос. На небольшой скамейке, полуспрятанной тенью, сидела молодая девушка. На вид ей было не более пятнадцати лет. Одета она была скромно, как любая порядочная девушка, но в ореоле светлых волос, охватывающих ее голову словно бы нимбом и светившихся в свете фонаря, я заметил что-то необычное. Она словно пришла сюда из какого-то совершенно другого мира, что-то потустороннее было в ее бледной, почти прозрачной коже, в ее тоненькой высокой шее, в курносеньком носике и веснушчатом личике, а потом я понял, что так привлекло меня — ее глаза светились. Как два маленьких месяца. Светились зеленоватым светом, как у кошки. И при этом она доброжелательно глядела на меня.
Отчего-то я на секунду пожалел, что не знаю какого-нибудь охранительного заклинания, мои ноги отказывались двигаться.
Девушка продолжала смотреть на меня. Потом она неожиданно спросила меня голосом моей матери, которая ушла в мир иной два года назад:
— Сынок, беспутный мой! Отчего ты шляешься по городу?! Отчего не идешь учиться?! И кипу в карман засунул, беспутный ты! Я вижу, как ты шатаешься по улицам, смотришь на женщин… я вижу, куда ведут тебя глаза твои…
— Мама? — пораженный ужасом, я стоял на месте, пытаясь оторвать глаза от взгляда неизвестной. Ноги и руки кололо иголками, колени задрожали. Мне хотелось и убежать, и броситься и обнять девушку — голос матери звал меня, но это была не она…
— Голос… голос-то Яакова, а вот руки… руки Эйсавовы, — только и смог пробормотать я.
— Иди ко мне, — голос девушки снова поменял тембр. Теперь это был голос зрелой женщины. Ее губы, тонкие и бледные, неожиданно стали карминово-красными и полными, грудь начала расти на глазах, тугая и высокая, разрывая почти ткань голубой рубашки, налились бедра. Она приподняла юбку, обнажив голую ногу великолепной формы, и облизнула губы, — иди сюда, дурачок, я порадую тебя!
Потерявший волю, обессиленный и ужаснувшийся до глубины души, влекомый похотью, смешанной со страхом, желанием, смешанным со священным ужасом, я сделал шажок к ней, и еще шажок…
И тут передо мной, откуда ни возьмись, вырос из каменной мостовой низенький старичок, с белой, длинной бородой, в шляпе с полями и длинном потертом лапсердаке. Он заслонил меня от девушки и громовым голосом, странным для такого худенького тельца, закричал
— Шабрири, Брири, Рири, Ири, Ри!!! Сгинь, Ашмодай! Сгинь, Шабрири, сгинь, нечисть, заклинаю тебя именем Эль-Шаддай! Сгинь, чудовище, высасывающее мозг и доводящее до безумия! Шма, Исраэль!
Протяжный стон раздался в горячем ночном воздухе, девушка подскочила в воздух, взвыла, обратилась котом и юркнула в дыру в стене, оставив за собой запах паленой шерсти и кошачьей мочи.
Старик перевел дух, покачнулся, глядя на меня. Я подбежал к нему и поддержал за сухонькую руку, осторожно помог ему сесть на ту же скамейку, где только что сидел демон. В окнах вокруг горел свет, возбужденные голоса наполнили двор — колодец, из темного дверного проема выбежала женщина, неся мне стакан воды, какие-то добрые бородатые лица окружили меня, чьи то руки хлопали по плечам, мелькали перед лицом, восхищенно жали руку старику, на все голоса повторялось: «реб Янкель, реб Янкель!».
Потом, заметив, что все в порядке, евреи тихо разошлись по домам. Реб Янкель тяжело поднялся со скамейки, положил мне сухонькую руку на голову.
— Господь не оставил тебя в беде, отрок! Он послал меня сюда, когда я возвращался с авдалы и захотел пройти дворами. Ты столкнулся с Шабрири… это дух. Злой. И он обитает в том дворе, где трава в рост человека, в этот двор не заходит никто, потому что ночью Шабрири в облике кота выходит оттуда и охотится за людьми, как охотился до этого за крысами. Береги себя, майн зон! Господь да благословит тебя и сделает тебя подобно Аврааму, Ицхаку и Яакову…
С этими словами реб Янкель улыбнулся долгой, мудрой улыбкой, и словно зажег в груди моей свечу.
С тех пор я обхожу квадратный дворик, заросший травой, стороной. И когда мне рассказывают о том, что там нашли очередной труп наркомана, покончившего с собой, а полиция — несмотря на примятую траву и следы борьбы никого не находит, я мысленно говорю про себя «Шма, Исраэль!».
Лилит
Ночью Город не спит. Если вас, читатель, сморил сон, это не значит, что-то же самое может произойти с самим Городом. И не в том дело, что допоздна открыты двери ресторанов и ночных магазинов, что молодежь прогуливается по узеньким улочкам, и до полуночи, позванивая, взад-вперед ходит трамвай. Не об этом речь…