Совсем недавно я снова зашел в маленький угловой ресторанчик. Народу почти не было, а цента порции возросла до 10 шекелей. Мордатого весельчака сменил худосочный юноша в кипе, а сам весельчак переместился на фотографию на стене — к сожалению, судьба не оказалась к нему благосклонной. Новый продавец, зевая от безделья, рассказал мне, как три года назад, в самый разгар летнего ясного дня, Мордехай — так звали прежнего продавца вкусной снеди — неожиданно покачнулся и упал, и два шарика фалафеля, которые он уже успел положить в питу, выкатились из нее и неподвижно застыли на полу, рядом с безжизненным телом. Вызванные доктора констатировали инфаркт. Ему было сорок два года. От него ушла жена. Сбежала с каким-то таксистом. Он никому ничего не говорил.
Я вспомнил, как одним зимним вечером, особенно злым и дождливым, как обычно спасался под гостеприимной кровлей «Короля фалафеля». Несмотря на то, что в открытые двери задувал ветер со снегом, за единственным столиком в углу можно было сидеть не опасаясь. Когда я, получив свою питу, взгромоздился за него, рядом со мной опустился усталый худой человек, шляпу которого аккуратно облегал целлофановый кулек — от дождя. По неброской черной одежде в нем сразу можно было распознать жителя ортодоксальных кварталов Столицы. Он поздоровался со мной, положил на стол перчатки и отошел в угол, где у крошечной раковины — а в «Короле фалафеля» все было миниатюрным, даже питы — совершил омовение рук, осторожно полив холодной воды на покрасневшие тонкие пальцы.
Не люблю лезть в чужую жизнь. Но разговоры в таких вот местах мне нравятся — своим спокойствием. А добрый, ныне покойный, Мордехай положил мне в питу лишний фалафельный шарик, что сделало лицо мое добрым, а желудок — спокойным. Поэтому, когда незнакомец заговорил со мной — я благодушно слушал его.
Он сначала ругал правительство и газеты, ополчившиеся против святого народа, вспоминал о 9-ом ава, грозил всеми карами небесными Ицхаку Рабину и Шимону Пересу. Потом он неожиданно сменил тему. Оказалось, что неизвестный ортодокс недавно женился, а жена его сварливая, сидит дома, палец о палец не стукнет, а его работать посылает.
— Я только Тору учу всю жизнь, — взывал ко мне собеседник, — и что я могу делать? Кем работать? Я на стройку пошел — чуть ногу не сломал. Пытался меламедом в школу устроиться — не приняли. Торговал посудой — лавку прикрыли из-за неуплаты налогов… но на все воля Б-жья! А не дадите ли вы мне, молодой человек, 10 шекелей взаймы? Я обязательно верну их вам! С Б-жьей помощью, верну!
Мне стало отчего-то жаль этого интеллигентного человека, попавшего в беду. Он был весь промокший и какой-то серый, а старые очки на кончике носа делали его похожим на филина, которому злые соседские птицы выщипали крылья. Я представил себе, как боится он идти домой, где ждет его опостылевшая супруга, пустой суп без мяса и плачущие, с висящими до земли соплями, дети. У меня до конца недели были припасены 20 шекелей. Я вынул серенькую купюру и отдал ему.
— Храни тебя Бог, юноша! — вскричал, вскочив, худой мужчина, и кинулся пожимать мне руку. Потом он выскочил в дождь и исчез, оставив за собой едва надкушенную питу с фалафелем.
Подошедший Мордехай смел ее со стола в мусорное ведро.
— Фраер ты, русский, — доверительно сказал он мне, — этот дядя сюда каждый день по три раза наведывается. Сколько ты ему дал?
— Двадцатку, — пробормотал я. Мои недельные планы рушились на глазах.
— Фраер, — с достоинством повторил Мордехай, — все вы, русские, какие-то легковерные очень. Не получишь ты у него и агоры!
С этими словами он вновь зашел за стойку и умелые руки его замелькали, накладывая шарики фалафеля в питу.
Прошло 7 лет, я женился, у меня родился сын.
В зимний вечер января меня выгнали с работы. Я шел домой, не зная, как быть. Дома меня ждал маленький мальчик 4 месяцев от роду, неработавшая жена, боявшаяся повязать ему памперс, и пустой холодильник. На рынке, полупустом в это вечернее и прохладное время, меня неожиданно окликнули. Передо мной стоял незнакомец — в черной шляпе, на которой аккуратно сидел, прикрывая ее от дождя, целлофановый кулек.