Поднимаю брови, едва успевая сдержать нервный смешок. Даже теряюсь на мгновение, пока полученная информация не обработается.
— Ты сейчас предлагаешь, чтобы я пошла учиться, потратила почти десять лет своей жизни, только потому, что вы так хотите? — в голосе слышатся истерические нотки. — Нет.
Отец с недовольством хмыкает. Тут же забывает про меня, умело делает вид, что не видит.
— Я говорил тебе, Патриция, что встреча бесполезна. Она никогда не поймет своего призвания и нашего желания ей помочь.
Несдержанно закатываю глаза.
— Правильно делаю, что не понимаю. Поверь, ты последний, к кому я прислушаюсь, потому что все слова — пустышка, для собственной выгоды, — ядовито цежу, а сама под столом кручу кольцо на пальце. — Знаешь, мне ни капли не жаль ни тебя, ни твою руку. Пусть это будет наказанием.
Отец меняется в лице: самодовольство перекрывает открытая злость. Он сжимает челюсть, напряженно смотря в глаза. В столовой опять наступает тишина, которая прерывается лишь тяжелым дыханием мамы, а после скрипом отцовского стула.
Поднявшись на ноги, он уходит. Вслед за ним, извиняясь, мама покидает кухню.
Я тяжело вздыхаю и возвращаюсь к ужину. Спокойно доедаю пасту, будто ничего и не было. Только ощущаю прожигающий взгляд, от которого жжет лоб. Поднимаю голову, и Маттео от неожиданности подскакивает.
— Что? — спрашиваю.
— Прости за него.
— Прекрати извиняться за других, Мат. Он взрослый человек и может здраво оценивать свои поступки. Впрочем, я знала исход встречи. Ничего удивительного.
— Можно попытаться дать второй шанс? — с надеждой произносит.
— Нет, — промакиваю губы салфеткой. — Бесполезно, Маттео. Оставим только нашу договоренность. И, если возможно, поменяй мой билет. Хочу уехать раньше, — поднимаюсь из-за стола и убираю за собой грязную посуду.
Маттео остается сидеть в столовой, когда я прохожу мимо в свою комнату. Только за закрытой дверью расслабляюсь. Опускаю ладонь на грудь, где больно сжимается сердце. Настежь открываю окно, впуская в комнату свежий вечерний воздух.
Как бы трудно ни было, признаюсь, что огорчена и мне нужна поддержка. Не могу справиться сама, слишком устала; слишком много всего навалилось.
Не задумываясь, набираю самому первому контакту в списке. Не сдаюсь, пытаюсь дозвониться.
Протяжные гудки заполняют собой тишину в комнате. Плотно прижимаю телефон к уху, словно это сможет помочь развеять опустившуюся на плечи печаль от двух пропущенных звонков. Перебивая собственную гордость, жду до самого конца — пока не оборвется сигнал, и милая леди не скажет, что абонент недоступен. Упрямо дожидаюсь, потому что он обещал помочь.
Неужели забыл или слова были брошены ради приличия?
— Да? — резкий голос в динамике, и я от неожиданности пугаюсь.
— Привет, — неуверенно произношу. Пытаюсь унять возникшее волнение, что ощущается холодом на кончиках пальцев.
— Привет, — с привычной издевкой хмыкает. — Что-то случилось? — в динамике Александр звучит с легким эхом.
— Я… да… не совсем, — мнусь, как малолетняя девчонка. Не могу подобрать слов, потому что их просто нет. Они клубком скатываются в голове, и я чувствую себя полной идиоткой. — Я хотела…
— Алекс! — звонкий женский голос перебивает. По звукам где-то хлопает межкомнатная дверь, и об пол ударяется мое резко окаменевшее сердце. — Ты скоро?
— Минуту, — отвечает, точно отодвинув телефон подальше от лица.
— Давай быстрее, жду тебя в спальне, — незнакомая девушка с кокетством произносит последние слова, вынуждая Алекса рвано выдохнуть.
От услышанного застываю. В ушах слышится белый шум, который мерзким шипением вызывает дискомфорт. Звездное небо перед глазами начинает плыть и кружиться, а в горле неприятно жжет. Понимаю, что Александр свободен в своих действиях. Но почему становится так тяжело дышать?
— Так что у тебя случилось?
— Все в порядке.
— Слушай, я сейчас немного занят. Давай перезвоню позже?
— Ладно, — с надеждой отвечаю, и звонок обрывается.
Едва не роняю телефон на пол, отшатнувшись от окна. Наощупь присаживаюсь на кровать, а после — ложусь на бок и притягиваю к себе колени.
Пусто.
В спальне, в голове, в сердце. Везде ощущается доводящая до криков пустота. Губы дрожат, как от холода, в горле застревает ком, когда незнакомый женский голос всплывает в памяти.
Ревностно сжимаю в руках телефон. Доказываю себе, что нельзя ничего испытывать к Александру. Загорающиеся чувства должны быть потушены в долю секунды с их появления. Нельзя давать влечению к чужому человеку перебить трезвый разум. Между нами ничего нет и не будет.