— Ограничивая возможности? Я — не вы. Вы ищите выгоду в людских недостатках, выкачиваете деньги и затаскиваете людей под нож, лишь бы продолжить купаться в достатке. А дети для вас — шанс увеличить заработок.
— Кьяра, — строго говорит отец.
— Вы не дали выбора ни мне, ни Мату. Вы не поддержали мое собственное решение. Вы жалкие, мерзкие. Я не хочу знать ни вас, ни ваших дел.
— Хватит! — отец криком перебивает и замахивается.
Его ладонь со звонким шлепком соприкасается с моей щекой. Я непроизвольно отшатываюсь, сделав шаг вбок. В ушах звенит, шея болит от резкого поворота. Только голос мамы позволяет прийти в себя. Медленно моргнув, стараюсь сфокусироваться на родителях: мама дрожит, закрывает рот рукой и прижимается спиной к стене, а отец, кажется, только сейчас начинает понимать, что сделал. Его обеспокоенный взгляд ничего не стоит.
Больше ничего не стоит.
Слез нет. Только разочарование тонкими нитями сковывает тело, впивается в кожу и оставляет кровоточащие следы. Щеку жжет, кость под глазом болезненно ноет. Возможно, ободок кольца отца попал прямо по ней, и после останется синяк, который достаточно долго будет напоминать о сегодняшнем дне.
— Давид, ты что творишь?! — мама хватает отца за предплечье и трясет, что-то параллельно щебеча.
Ничего не говорю. Крепко сжимаю ручку чемодана и прикусываю язык, чтобы отвлечься от пощечины и того, как тускнеет блеклый огонь любви к родителям. Смотрю на них и не нахожу схожести; не принимаю родство. Все вокруг становится чужим: комната, в которой я провела всю осознанную жизнь, двухэтажный дом недалеко от побережья, вид из окна на усыпанный цветами сад. Из груди словно вырвали огромный кусок чего-то дорогостоящего и превратили в дешевое барахло, выкинули на свалку или забросили в дальний угол кладовой, чтобы больше не вспоминать.
Стараюсь контролировать дрожь в плечах, из-за которой трясутся и руки. Плотно сжимаю губы, пока тишину рвет плачь мамы. Я не нахожу в себе силы продолжить. Лишь хватаю чемодан со спортивной сумкой и, протиснувшись между родителями, выхожу из комнаты. Колесики больно бьют по пяткам и икрам, когда я стараюсь спуститься с лестницы. Игнорирую родительские просьбы остаться, не желаю слышать их голоса. В памяти хочу оставить только каплю хорошего, чтобы окончательно не задохнуться в обжигающей душу ненависти. Мельком осматриваю светлый зал, сохраняя в голове картинки проведенного здесь когда-то сочельника. В ту ночь я загадала самую заветную мечту, и она, к сожалению, не сбылась.
— Оставь ее, Патриция. Вернется.
Прохладный ветер на улице не отрезвляет. Кожа щеки все еще горит, и я касаюсь ее кончиками холодных пальцев. Испытываю секундное облегчение, залезая в машину к Маттео. Знакомый хвойный запах болтающегося на зеркале ароматизатора приятно дотрагивается до носа, немного щекоча своей остротой. Закрываю глаза и медленно выдыхаю, не позволив брату заметить скатившееся на дно настроение.
— Все в порядке?
— Просто супер, — натягиваю улыбку, поворачиваюсь к Мату. — Заедем на набережную. Хочу попрощаться.
— А самолет?
— Успеем, — киваю, не упоминая, что рейс только завтра. Но лучше я проведу день в аэропорту, чем вернусь домой.
— Я горжусь тобой, — Мат склоняет голову набок, и русые кудри падают на лоб, пряча серые глаза, в которых я вижу поддержку.
Становится горько от несправедливости в мире и в жизни. Слова, что я так трепетно желала услышать от родителей, не приносят радости. Мне удается только тихо поблагодарить брата, ведь оставлять его без ответа — невежливо. И пусть он думает о моей учебе в Лондоне, как о сбывшейся мечте, а не о моем очередном провале, который пришлось скрывать.
— Буду скучать по тебе и по океану, — отвернувшись к окну, смотрю на бесконечную гладь воды. Желаю оказаться ближе, коснуться теплых волн и последний раз забыться в их нежности. Прощаться с городом тяжело. Понимать, что я больше сюда не вернусь — настоящая пытка. Однако нужно терпеть, иначе все вновь вернется на круги своя.
— Эй, мы еще увидимся, — подбадривающе сжимает плечо и вынуждает посмотреть на него. В последнее мгновение успеваю стереть с щеки слезу: единственная слабость, которую себе позволяю. — Рождество, летние каникулы. Ты же не навсегда уезжаешь.
Качаю головой. Сглатываю кислую слюну, пока брат все внимание уделяет узкой дороге.
— Навсегда, — непроизвольно снова тянусь к щеке и стараюсь прочь отогнать вызывающие отвращение картинки. — Я не вернусь сюда больше.