Хихикнув, прощаюсь с Фиби. Падаю обратно на лежак и закрываю глаза. Стараюсь расслабиться, полностью отпустить происходящее. Наслаждаюсь теплыми лучами солнца, что касаются кожи и, надеюсь, оставляют на ней легкий загар; вслушиваюсь в шум листвы, которую подхватывает плотный поток ветра; забываю о вчерашнем, и мысли постепенно заглушаются, и на смену им приходит тишина.
В возникшей в голове пустоте неторопливо вырисовываются образы успешной меня. Мечты бережно обнимают за плечи и шепчут на ухо, что скоро все наладится. Вера в лучшее сейчас ощущается, как спасение. Мне хочется верить в счастье, которое точно должно прийти. Пусть не в личную жизнь, а в самую обычную. Ведь неисполненным желанием так и остается повышение. Оно служит идеей-фикс, позволяющей наконец-то вздохнуть полной грудью. Или хотя бы перестать по несколько месяцев откладывать деньги на новую сумку, одежду, косметику.
Ко мне до сих пор не приелась экономия. Она чувствуется самой отвратительной вещью в мире. Особенно, когда ты до совершеннолетия не знал о проблемах с деньгами, а с его наступлением сначала выживал на университетскую стипендию и подработку, а после на зарплату, доплаты к которой добиваются полным внутренним опустошением.
Но даже ради безлимитной кредитки не вернусь к родителям. Не готова изменить своим принципам ради излишек и дополнительного стаканчика кофе. Продолжу надеяться и верить, что однажды у меня получится добиться гораздо большего, чем я могу себе представить; что вот-вот мои яркие нарисованные воображением картинки станут реальными. Исчезнет потребность вновь занять у Фиби денег, потому что: «Я опять нерационально рассчитала свои затраты и все-таки купила те туфли». Растворится в небытие боязнь однажды быть выселенной из квартиры из-за поднятой аренды. И просто-напросто повысится уверенность в себе и завтрашнем дне.
Сменившие яркие фантазии каждодневные проблемы снова заполоняют голову и теперь еще смешиваются с трудностью выбора. Второе периодами мучает сильнее всего, но в этот раз я поддаюсь провокациям: зажмуриваюсь, отгоняю подальше два возникших образа и отпускаю подальше.
Не сегодня. Не сейчас.
Внутреннюю тираду прерывает вибрация телефона, и я, не глядя, тянусь к нему. Сквозь солнечные очки вглядываюсь в приносящие небывалую радость буквы:
Фиби: Мама ждет нас на буррито!
Я: Она знает, как поднять настроение :)
Быстро отвечаю и улыбаюсь, когда на экране появляется стикер танцующего котенка. Качаю головой, ведя пальцами по задней панели телефона. Под чехлом чувствуется неровность, и по плечам тут же проносятся мимолетные мурашки. Перед глазами четко появляется оборванный тетрадный лист, на котором аккуратным, знакомым почерком было выведено:
Не знаю, когда ты проснешься, но я спрятал порцию блинчиков на второй полке в холодильнике.
А.
Оставленная Алексом записка, — а ведь я так и не попросила перестать их оставлять — показалась мне милой. Даже заботливой. Возможно, так он покрывает свои промахи. Старается задобрить, извиниться или смягчить.
Не знаю.
Но как же было приятно завтракать одной. Без косых взглядов, глупых вопросов и нагнетающей атмосферы полнейшего отвращения. Никто из вчерашних личностей не попался мне на глаза. Время почти полдень, и меня окружает покой и тишина.
Кажется, я даже не замечаю, как бежит время. Солнце достигает своего зенита, фрукты в миске заканчиваются, а тело оказывается полностью прогретым. Мое приподнятое настроение не испортит ничего.
Ничего, кроме Айлин, которая в наглую встала перед лежаком и в упор таращится на меня. Долго делать вид, что ее нет — не вышло. В какой-то момент терпение лопается, и я приспускаю с глаз очки. Вопросительно приподнимаю брови, на что получаю раздраженный вздох.
— No, ti sta pendendo in giro*(С итал.: нет, она издевается), — шепчу себе под нос, прежде чем сесть. — Что тебе надо, Айлин?
— Я знаю, что вы с Александром притворяетесь.
— И откуда такие выводы?
— Алекс не стал бы так долго скрывать свои отношения от родителей. Это не в его стиле, — Майерс складывает руки на груди. — Еще у вас нет ни совместных фотографий в сети, ни общих знакомых.
Наигранно смеюсь, хотя внутри понимаю: она же права. Каждое ее слово пронизано чистой правдой, которая неумело скрывается под толстым слоем лжи. И пусть спектакль рассчитан только на три дня, я уже в полной мере испытала все последствия, что только могут быть. Одна мать Алекса и ее вспыльчивый характер чего стоит. Поэтому нельзя ни в коем случае выдать себя.