— Нет, — слышу растерянность в голосе брата и мягко улыбаюсь. — Хочу предложить кое-что.
— Бесплатно вставить импланты в задницу? — язвлю, за что получаю недовольный тычок пальцем в предплечье.
— Прекрати.
— Ты не в том положении, чтобы командовать, — наполняюсь весельем, глядя в светлые глаза брата. — Выкладывай, чего ты хочешь.
Маттео мнется. Неуверенно отводит взгляд, смотря на подкрадывающиеся к ногам волны. Пена почти касается кончиков пальцев, а вода поднимается все выше, намекая на беспокойство в море.
— Попытаться помириться, — говорит, и я резко вскидываю голову в удивлении. Маттео не дает выразить недовольство: машет руками, перебивает: — Я объясню. Ну, или попытаюсь объяснить. До твоего отъезда мы были близки, поддерживали друг друга и верили, что со всем справимся. Когда ты уехала, я продолжал в тебя верить, как и любить. Но наперекор этому встала моя мечта, которая постепенно начала исполняться. Я погрузился в учебники, статьи, искал возможности вживую наблюдать за операциями и стать ближе к клинике, — он зачесывает челку, а я отворачиваюсь. Кусаю щеку от начинающих щипать глаза. Его мечта была рядом, моя — где-то в другом мире. — Время беспощадно бежало и затягивало в круговорот событий. Учеба занимала слишком много места в жизни, постепенно вытесняя тебя. Первое время удавалось поддерживать связь, после стало трудно. Еще труднее, когда папа узнал о нашем общении.
Хмыкаю. Конечно, кто же еще мог повлиять на брата, если не его кумир.
— Я бы мог игнорировать запрет, но как выяснилось — я полный эгоист. Выбрал легкий путь, не стал портить отношения с папой, чтобы не обрести проблемы в будущем. Я все еще желаю и хочу стать хирургом. Но я даже подумать не мог, что стану не врачом, а кретином.
Не знаю, как себя вести. Может, откровения брата и должны были дотронуться до души, но обида сильнее. Она не позволяет словам пробиться через толстую стену горечи, которую я испытывала последние несколько лет.
— Кьяра, — брат касается моей ладони. — Не молчи.
Набираю в легкие побольше воздуха.
— А что я должна говорить? Я рада, что твоя мечта сбылась, только мне это ничем не поможет. Жизнь не изменится, как и отношения с родителями. Наивно надеяться на быстрое примирение. Да и в целом, на примирение, Маттео.
— Можно попробовать.
— А какой смысл? Из-за них я не смогла стать архитектором, потому что «ты должна продолжать дело семьи». Из-за них пришлось уехать из Италии, оставив все. Черт возьми, в шкафу до сих пор лежат брошенные вещи, Мат! Ты действительно думаешь, что так легко простить? Сделать вид, что ничего не было? Может, мне еще и про пощечину забыть?
От упоминания последнего Маттео вздрагивает, и я отворачиваюсь. Кусаю губы и жалею о сказанном. Возможно, Мат знал о произошедшем и умело игнорировал факты, а, возможно, узнал только сейчас. В любом случае, реакция у него странная: он обнимает меня, крепко прижав к боку.
Сил сопротивляться нет. Я слишком устала за последние месяцы, истратила всю уверенность и оставила крошки стойкости в Лондоне. Все, что есть — стискивающееся от боли сердце.
— Мне очень-очень жаль. Я не прошу быстрого прощения. Готов ждать столько, сколько нужно. Лишь дай мне попытку исправиться, — гладит по голому предплечью, жесткой ладонью царапая кожу.
С силой зажмуриваюсь. Пальцами хватаюсь за чужую футболку, оставив на белой ткани следы песка. Ноги притягиваю ближе, когда вода начинает касаться щиколоток. Прохлада волн отрезвляет, позволяет пробудить остатки здравого смысла, которого сейчас так не хватает.
Не сдерживаюсь и слабо киваю.
— Но это не значит, что я простила тебя.
— Хорошо, — пальцами слабо впивается мне в предплечье, признаваясь: — На самом деле, папа повредил руку еще зимой на горнолыжном курорте. Несчастный случай, который отобрал у него дело всей жизни. Я долго не мог решиться позвонить.
— Надеюсь, получив травму, он переосмыслил свое поведение, — фыркаю и отстраняюсь, садясь ровно. — Расскажи о себе, Маттео, — прошу и знаю, что он попросит того же в ответ.
Мы уходим с пляжа под падающее в успокоившееся море солнце. В вечерней прохладе ощущается свобода и легкость, которая ласково обнимает и поддерживает; помогает идти вперед, несмотря ни на что. А когда оказываемся дома — вмиг становится тяжело дышать.
Расправляю юбку сарафана, прежде чем войти в столовую. От волнения прохожусь языком по сухим губам, пока страх подкрадывается все ближе. Не буду скрывать от самой себя: отца я боюсь. Его мания решать за всех комом стоит в горле, строгий вид вызывает дрожь в груди. Всю мою жизнь он спланировал «от» и «до», а когда не получил желаемое, просто выкинул из памяти.