— Давай!
И началось то, что было тщательно спланировано еще на земле. Вертолет крутым креном грубо провалился вниз, потом начал разбалтываться вправо-влево. Он то круто набирал высоту, то с критическим углом сваливался вниз — и все эти штучки длились непрерывно в течение нескольких минут. В салоне находилось восемь „ревизоров“ и две женщины с „Чайки“, предупрежденные заранее. У не имевших привычки высоких гостей произошло естественное возмущение нежных организмов. Но больше всех страдал „правильно накормленный“ перед вылетом подполковник-политрук.
В дверь пилотской кабины забарабанили. Открыв ее, Виктор увидел, хотя свет в салоне был выключен, мерцающее смертельной бледностью лицо подполковника.
— Товарищи, — еле сдерживая рвущуюся из глубин организма бурю, пролепетал несчастный. — Туалет у вас есть?
— Есть, — сказал Виктор равнодушным тоном, — даже два. Первый — это ведро в хвостовой балке, если по-легкому, а если по-тяжелому, то открываешь крайний блистер, снимаешь штаны и вставляешь голый зад. Естественные надобности от натуги самопроизвольно „отстреливаются“.
— Мы с тобой в Кабуле рассчитаемся, — просипел подполковник и, не владея собой, сквернословя и наступая всем на ноги, начал продираться к ведру.
Через несколько минут обе женщины сидели в пилотской кабине из-за нарастающей и становящейся нестерпимой вони. В момент очередного авиационного кульбита, когда вертолет провалился вниз, о дверь кабины раздался тупой костяной удар, и одновременно начался долгий гомерический хохот. Оказывается, усевшийся на ведро бедолага не смог удержаться при крене и с ведром, прижатым к голому заду, дробной рысью примчался к пилотской кабине и приложился к ней головой.
— Так, есть касание, — проговорил командир. — Теперь в набор. Пусть бежит обратно — и для него достаточно.
Приземлившись в Кабуле, экипаж долго проветривал борт, а Виктору был обещан как минимум трибунал. В общем, отомстили. Но ожидаемой радости на душе почему-то не было.
Кабульские посиделки
Ночевать пошли к знакомым в „полтинник“ — пятидесятый отдельный авиационный полк, базирующийся в Кабуле. Несмотря на полночь, знакомые мужики, сидевшие за большим накрытым столом, сплошь заставленным яствами, явно не собирались расходиться.
— От „Скобы“ никуда не уйдешь, — радостно завопили хозяева.
— Еще не было случая, чтобы „скобари“ пропустили хотя бы одну пьянку, — кто-то отметил за столом.
Все дружно стали тесниться, уступая место ночным гостям.
— Мы тут вторые сутки кукуем, — проговорил уже раскрасневшийся Игорек, знакомый из джелалабадской поисково-десантной группы. — Ждем из Союза лопасти для своих „вертушек“. Должны были доставить сегодня на „горбатом“. И что вы думаете? Борт заруливает на стоянку, открывается люк, мы на радостях кидаемся разгружать долгожданный груз, а оттуда выгоняют шесть обезумевших от страха коров. Они, бедные, пока летели, даже мычать разучились. Я — к командиру, чтобы выяснить, где лопасти, а он — сам такой же злой, как и я, ходит по загаженному самолету и считает, сколько суток придется борт мыть после таких пассажиров.
— Ну, — не понял Виктор, — а коровы-то зачем?
— Кому-то из начальства в „верхнем“ штабе молоко оказалось нужнее, чем лопасти для наших „вертушек“. Вот теперь сидим и ждем. Может быть, завтра привезут.
— А стол отчего такой богатый? Праздник у кого-то? — продолжали допытываться гости.
— Праздник. Колька из отпуска прилетел, а следом телеграмма: сын родился.
Счастливец Колька неделю любил своего сына, неделю только и побыл отцом. Ибо семь дней спустя, заходя рано утром на своем Ми-24 на посадку в „полтиннике“, был сбит из крупнокалиберного пулемета, закрепленного в кузове „Тойоты“, спрятавшейся почти у контрольно-пропускного пункта полка. Она исчезла мгновенно, а сбитый вертолет, завалившись на левый борт, упал на стоянку других машин и сгорел вместе с экипажем. Через несколько часов колькиному сыну и его маме отправили телеграмму: папы больше нет. Но в эту ночь, за праздничным столом все поздравляли счастливого отца и желали ему и сыну здравия и долгих-долгих лет жизни.
Рано утром Виктор был уже в штабе сороковой армии. Раздал штабистам, чтобы ускорить оформление отпусков своим ребятам, три вещмешка подарков — трофейных ножей, оружия и всяких диковинных вещичек. С еще одним вещмешком Виктор поехал в Кабульский госпиталь, заранее готовясь к тяжелому испытанию.
Побывать в госпитале попросил его батя Блаженко. Надо было навестить двух десантников, подорвавшихся недавно на БТРе в одном из боев. Представшая перед глазами Виктора картина людской скорби была не для слабонервных. Но одно дело прийти сюда на краткие минуты свидания с ранеными боевыми товарищами, и совсем другое — быть здесь врачом и ежедневно находиться в лазарете, спасая молодые жизни. Подвиг воистину апостольский, освященный Божиим чудом воскресения Лазаря четверодневного. Руки этим подвижникам, ежечасно смотревшим в обезображенное и изуродованное лицо войны, надо целовать и низко кланяться до земли.