В госпитальной курилке сидело несколько человек в больничных халатах. Почти у каждого ампутированы либо рука, либо нога. Но пришельца поражало то, что из курилки постоянно доносился жизнерадостный мужской смех. Это, видимо, от того, что раненые понимали: хуже уже не будет. По крайней мере для них война закончилась.
В центре курилки сидела однорукая забинтованная „мумия“. В то место, где у нее должен быть рот, сидящий рядом бережно то вставлял, то вытаскивал из дырочки в бинтах сигарету.
— Привет, мужики! — Виктор присел с ними. — Сюда позавчера двух ребят доставили с „Чайки“, где я их могу найти?
— У тебя покурить есть? — не отвечая прямо на вопрос, спросил рядом сидящий.
— Да, — спохватился Виктор и вытащил приготовленные загодя две пачки сигарет.
— А ты иди в приемный покой, — все ребята сразу потянулись к подарку, — там тебе медсестра все расскажет.
Угостив и медсестру по аналогичной просьбе, Виктор, еле успевая, поспешил за ней по коридору. Слава Богу, думал он, что госпиталь находится в Кабуле, а не в Союзе, и родители не могут сразу увидеть своего ребенка. В переполненных палатах и по заставленному кроватями коридору стелился устойчивый, вышибающий слезу запах хлорки.
— Здесь твои лежат, в этой палате, — сказала медсестра. — Там спросишь, а я не пойду, извини.
Своих он увидел сразу, но смотрел не на них. В самом углу на двух сдвинутых кроватях лежал совершенно безкожий человек с руками и ногами на растяжках, весь в трубках, с каждым вздохом издавая невыносимый для слуха утробный клекот. Возле этого человека на прикроватной тумбочке среди медицинских препаратов стояла маленькая иконка, а рядом лежал нательный крестик, который невозможно было надеть на лишенную кожи шею раненого. Но православный воин сам являл собою живое распятие, и его нательный крест был верным свидетельством тому.
— Господи Иисусе!.. — почти непроизвольно пробормотал Виктор.
— Пошли на лестницу, Витек, — тихо шепнули ему ребята.
Уже выйдя из страшной комнаты, они пояснили гостю:
— Здесь есть несколько палат, где лежат только такие.
Когда Виктор с ребятами вышел в курилку, привезенные приветы вылетели из головы. Разговор как-то не клеился, поэтому припасенную фляжку со спиртом опустошили молча.
— Как там наши?
— Все живы?
Перебивая друг друга, только теперь заговорили в голос ребята.
— Да, пока все живые, здоровые. Вот вам батя подарок передал. Когда отправят в Союз, напишите, как устроились.
Мужики молча закивали. Вновь повисла тягостная пауза.
— Ну, простите, мужики, я пойду.
Боевые товарищи сердечно обнялись.
— Бывай, Витек, всем нашим передавай приветы, а бате — особый. Спасибо за гостинцы.
Виктор не удержался и напоследок признался друзьям:
— У вас тут, пожалуй, страшнее, чем у нас…
По дороге на аэродром Виктор чувствовал себя так, будто его контузило. Образ распятого в невыносимых мучениях умирающего воина, икона и крест — это неизгладимое воспоминание будило в Викторе множество чувств и мыслей, с которыми невозможно было справиться привычным на фронте усилием воли: что поделаешь? война! И жизнь, и смерть, и Бог вдруг предстали в его сознании типичного советского офицера, по совместительству — политработника, чем-то неразделимым, чем-то единственно важным и значимым по сравнению с остальными проявлениями собственного бытия.
Виктор старался переключиться на еще одну предстоящую встречу, но увиденное в госпитале никак не поддавалось забвению. Последний пакет подарков, который был собран для того, чтобы быстрее решить кадровые проблемы нескольких ребят, он передал дородному адъютанту одного из руководителей Афганской войны,
— Теперь полный набор для Володьки, — облегченно вздохнул адъютант. — Есть с чем подойти.
— Какому Володьке? — спросил Виктор.
Адъютант, забивая невыносимый запах перегара жвачкой, развалился в кресле и, раздобренный подачкой „Скобы“. великодушно поведал о ночной попойке с известным юмористом, заскочившим сюда из Союза.
— Он что — в Кабуле? — изумился гость адъютанта.