Так продолжалось до тех пор, пока из-за 5-го взвода кривая выполнения моего плана не поехала вниз.
Однажды Пылаев мне резко высказал свое недовольство. Я стал оправдываться, ведь еще надо отрабатывать за четырех человек.
— Каких четырех человек? — спросил Пылаев.
— Да тех, что пошли в обмен на Чилиту.
— Немедленно вернуть их обратно!
— А как же Чилита?
— А Чилита как работала, пусть так и работает. Она тебе нужна?
— Очень нужна. — Я не сказал, что успел уже полюбить милую кобыленку. Несмотря на свое тщедушие, она усердно помогала мне выполнять план.
Федя Бучнев на следующий день отправился за очередной нефедовской данью. Ему было поручено сказать нашим старичкам, чтобы они возвращались в Пищики, а в колхозе предупредили бы — дескать, идем за пайком, а через день вернемся.
Следующая неделя прошла благополучно, но на душе у меня кошки скребли.
Настал день, когда, вернувшись с пакетом от Нефедова, Федя Бучнев мне сказал, что председатель колхоза беспокоится, велел или вернуть Чилиту, или вновь послать плотников.
Я пошел к Пылаеву.
— Не отдавать! — воскликнул он. — Ни в коем случае не отдавать! Если явятся за Чилитой, посылай их ко мне.
И Чилита продолжала возить лес. Уже все убежища были накрыты. Самородов приступил к строительству ротного КП.
Однажды в поле ко мне подошел невзрачный, лохматый мужичонка.
— Товарищ начальник, так что я насчет кобылы. Она, говорят, у вас.
— Ничего не знаю. Идите в Коробки, там командир роты, с ним разговаривайте.
Вечером тот же мужичонка явился уже ко мне на квартиру.
— Да где же мне правду искать? — жалобно спрашивал он. — Ваш капитан говорит, что ничего не знает. Где кобыла?
— Я вам повторяю, она в Коробках, — ответил я, а сам подумал, только бы он не догадался сунуть нос во двор, где в этот момент Чилита невозмутимо хрустела овсом.
На следующий день Павел Нефедов ее запряг и, как обычно, поехал в лес. Среди дня я пришел в Пищики обедать и зашел в кузницу.
Кузнецы мне сказали, что сейчас тут проходили четверо мужиков с топорами и дубинками и спрашивали меня.
Я тут же написал коротенькую записку Виктору Эйранову, который со своим взводом недавно переехал в деревню Рудню за 4 километра от Коробков: «Виктор, направляю временно в твое распоряжение Чилиту».
С этой запиской я послал молотобойца Коваленко перехватить подводу по дороге в лес и направить ее кружным путем в Рудню.
Я знал, что Коваленко был растяпа, но другого под руками не было, а самому идти — здравый смысл подсказывал воздержаться. Коваленко вскоре вернулся, сказав, что подводы нигде не нашел.
А через два часа передо мной предстал Павел Нефедов с кнутом в руках. Я выругал Коваленко, выругал и Нефедова, понимая, однако, что одному против четверых вооруженных не устоять. Подлецы забрали чужие сани, хомут, дугу и всю упряжь.
Так кончилось временное пребывание Чилиты в нашей 2-й роте.
Я тут упомянул о некоей Анечке, которая стоит того, чтобы рассказать о ней подробнее.
Как-то вечером, когда я еще жил в Коробках, у нас появилась хрупкая девичья фигурка в сером платочке и с небольшим чемоданчиком в руках. Она приехала из Любеча на подводе, привезшей нам продукты, и подала бумажку, в которой было сказано, что боец такой-то направляется в распоряжение командира 2-й роты.
Анечка поужинала с нами в командирской столовой, мы ее расспрашивали и узнали, что до войны она была студенткой в Ленинграде, что все время находилась в 75-м ВСО, а теперь перевелась сюда.
Пылаев не знал, что с ней делать — в штабе все должности были заняты, послать на лопату хорошенькую интеллигентную девушку казалось неудобным.
Впоследствии мы стороной узнали, что она прибыла в наше 74-е ВСО со строжайшим приказом самого Богомольца направить ее обязательно в роту. И еще мы узнали, что эта самая Анечка так вскружила голову начальнику 75-го ВСО майору Мейендорфу (он был еврей, а не барон), что тот забыл все на свете — написал жене, что больше не хочет ее знать, и совсем забросил дела своего ВСО.
Богомолец, чтобы привести майора в чувство, обманом заманил его в штаб УВПС, а в его отсутствие приказал Анечку схватить и сослать к нам.
Прошло несколько дней. Однажды Пылаев встал в 7 часов утра, а не в 10, как обычно, и отправился проверять ротные порядки.
И вдруг увидел, что бойцы на работу еще не вышли, так как на кухне не хватило дров и завтрак еще не поспел.
В тот же вечер в штабе всем под расписку давали читать переписанный каллиграфическим почерком приказ такого содержания:
«Во время утренней проверки мною было установлено, что бойцы 2-й роты на работу не вышли вследствие нераспорядительности старшины Середы, заранее не озаботившегося о доставке вовремя дров, а также вследствие халатности завстоловой Дыменко (то есть Ольги Семеновны), не проверившей накануне количество и качество дровяного наличия, вследствие чего кухонный котел, долженствовавший закладываться продуктами в 5 часов утра, был заложен лишь в 7.30, когда чересчур поздно запряженная хозяйственная лошадь привезла из лесу сырые, с большими затруднениями загоревшиеся дрова, в количестве явно недостаточном для изготовления пищи. На основании всего вышеизложенного всем вышеупомянутым объявляю строгий выговор и предупреждаю, что при повторении подобных безобразий, непростительных происшествий, буду накладывать значительно более суровые взыскания, вплоть до снятия с занимаемой должности и направления на лопату.