Возвращаюсь к прерванному рассказу.
Наши землянки представляли из себя целый городок, который выстроили еще немцы. Постепенно мы улучшали свои жилища, оборудовали баню, парикмахерскую, столовую, конюшню. Неизвестно откуда достали доски для дверей и столов, стекло, железные печи, дымоходные трубы.
Наша землянка, в которой помещались Пылаев и мы, 4 командира взводов, была самая комфортабельная. Жердевые, похожие на фортепьянные клавиши топчаны мы заменили дощатыми с изголовьями. Пол был выстлан сосновыми жердями, а стены еще немцы забрали жердями березовыми, поставленными вертикально одна к одной. По вечерам зажигались две лампы, сделанные из гильз 76-миллиметровых снарядов, сплюснутых у конца, фитиль изготовлялся из обрывков старых шинелей, а в бензин, во избежание вспышки, насыпалась соль. От тепла печки березовые жерди начали прорастать длинными бледно-зелеными ветвями. При мерцающем свете ламп наша землянка напоминала заколдованный березовый лес.
Находясь по 12 часов на работе, за день мы очень уставали и ложились спать рано.
Однажды Пылаев нам сказал:
— Подождите ложиться. Возможно, приедет начальство с дамами.
Часов до 10 мы поклевали носами, не дождались и легли, потихоньку от Пылаева договорились не вставать ни в коем случае, даже если явится сам Богомолец.
В 11 часов подкатила машина и в землянку ввалились майоры Елисеев, Харламов и Сопронюк, а также дамы — ППЖ Елисеева небезызвестная Анечка и ППЖ Харламова врачиха нашего ВСО калмычка с приплюснутым лицом Санжиева. У нашего высоконравственного замполита, только недавно отделавшегося от триппера, ППЖ еще не завелась.
Мы лежали, закутавшись в одеяла с головой.
Дамы недовольно фыркали, Пылаев недовольно покашливал, майоры угрюмо молчали. Потом все поднялись и уехали, захватив с собой Пылаева.
С тех пор он никогда не останавливался вместе с нами. Ему строили отдельную землянку, в которой он иногда веселился с господами офицерами, не приглашая нас — беспогонников. Кастовая и классовая отчужденность офицерства обозначалась все резче.
От нашего земляного городка до передовой считалось 4 километра. Фактически, никакой передовой не было, просто труднопроходимое болото шириной в километр отделяло нас от немцев. На высотках сидели немцы, а наши располагались среди кустарника отдельными группами автоматчиков человек по пять, иногда со станковым пулеметом.
Обычно на передовой бывало тихо, только изредка взрывался снаряд или начинал токотать прочищаемый пулемет. Ежедневно высоко в небе безнаказанно пролетал немецкий разведчик — двухвостая «рама» — Фокке-Вульф.
Как-то, в поисках командира одной части, ничего не подозревая, я дошел до самой передовой, но тут меня остановили автоматчики, сказав, что дальше засели немцы.
Раза два я видел, как проводили или провозили немецких пленных — языков. И немцы, пользуясь легкостью перехода через передовую, заходили далеко к нам в тыл и забирали от нас языков. Поэтому по приказу командования по всем земляным городкам расхаживали часовые, а возле нашей командирской землянки бессменно всю ночь стоял часовой, подтапливавший нашу печурку.
К нам в роту прибыло пополнение — выздоровевшие раненые. В 1-й взвод попало 10 человек, из которых мы сформировали отделение во главе с сержантом Пяткиным. В числе бойцов был старик Недюжин с двумя орденами Красной Звезды и двумя медалями «За отвагу». Он заслужил свои награды, вытаскивая раненых с поля битвы. Мы им очень гордились. Четверть века спустя я его вывел под именем колхозного овощевода Ильи Муромца в своей повести «Тайна старого Радуля».
Только мы обжились в своих землянках, как начальству было угодно переправить нас за 4 километра в деревню Искра, а наше место заняла 3-я рота. Переселялись мы со своими дверями, окнами, печурками и прочим, что в мирной обстановке при переездах на другую квартиру оставляется на месте.
В нашей бывшей командирской землянке вскоре произошел несчастный случай. В 3-ю роту зачем-то приехал главный бездельник в ВСО начальник Особого отдела старший лейтенант Чернов. Он сел вечером с командиром 3-й роты капитаном Даркшевичем пить чай, вынул револьвер и стал его чистить. Револьвер выстрелил, пуля попала Даркшевичу немного выше колена и перебила кость. Раненый был отправлен далеко в тыл в госпиталь, а после выздоровления демобилизовался и вернулся работать в Главгидрострой.
Когда в 1946 году я демобилизовался, то зашел в то учреждение, где и я также служил до войны, и встретил там Даркшевича, хромого с палочкой. Мы многое с ним вспоминали, но он меня попросил, чтобы я не проговорился, как его ранило; он всем рассказывал, что был ранен во время «инженерной разведки» на нейтральной полосе.