Вскоре все поняли, что самое вкусное — это индюшки, маленькие поросята, фруктовые консервы и варенье. И началось дикое обжорство, у поросят ели только задние ноги, а варенье жрали ложками, как манную кашу, уничтожали в один присест по большой банке.
В ротной кухне готовили обеды, и очень хорошие, но почти никто их не брал. Так и приходилось выливать.
В один из дней этого обжорства решили устроить баню. Облюбовали дом, вытащили из комнаты мебель, затопили печь, натаскали воды, и началось мытье.
В тот же вечер меня позвал парторг Ястреб.
— Пойдемте, что я вам покажу, — суровым тоном сказал он и повел меня в соседнюю с баней прачечную.
Были у нас еще с Воронежских рубежей две девушки — прачки. Они непостижимым для меня путем знали наизусть белье всех наших двадцати командиров и придурков, а у каждого из нас было по три смены.
Зайдя в прачечную, я увидал этих девушек плачущими и почувствовал страшную вонь.
— Вот, кальсоны вашего взвода! — патетически воскликнул Ястреб и показал мне на полу кучу белья, сплошь обгаженного. — А это нашего капитана, — показал он на отдельно лежащие голубые трикотажные кальсоны и также все обгаженные.
В тот же вечер я проводил политзанятия и обрушился на своих бойцов за их жадность.
Я упомянул, что почти никто не интересовался такими трофеями, как ковры, посуда, дамская одежда и обувь. Простой боец просто не мог много взять с собой, а вот отдельные командиры и прежде всего Пылаев очень всем этим интересовались. Но сам он таскаться по домам не мог по своему званию, он послал старшину Минакова и своего особо доверенного Митю Зимодру километров за 25 в город Ортельсбург на подводе, и посланцы привезли ему и Ледуховскому по три чемодана, полных барахлом, и ковры. Случайно я к ним зашел как раз в тот момент, когда они все это вытаскивали и шумно выражали свою радость.
Оба они нисколько не стеснялись меня, будучи уверенными, что раз я раньше так ловко доставал для роты лошадей и лесоматериалы, то уж сейчас-то себя не забыл и верно трофеев набрал уйму.
С того дня в нашей роте появилась подвода с таинственным грузом, тщательно прикрытым брезентом и увязанным, это были трофеи капитана и лейтенанта.
На четвертый день после обеда пришел нам приказ двигаться к городу Красносельцу, находившемуся на юго-востоке от нас на пограничной реке, все том же Ожице, но уже на польской стороне.
Отъезд был назначен на следующее утро. У нас в запасе оставалось часов 18. Необходимо было за этот срок успеть захватить максимальное количество трофеев, живности, сладости.
Пылаев разослал в разные стороны подводы с наиболее расторопными бойцами, на трех подводах поехал и я забирать прежде всего кур и прочую птицу, кроме, разумеется, павлинов.
Мы поехали; мои бойцы с топорами в руках заходили во дворы, ловили по курятникам кур и тут же их казнили. Заехали мы куда-то далеко, обнаружили отдельный хутор. К нам неожиданно вышли два поляка. Они сказали, что являются батраками, а их панна немка очень добрая, просили ее пожалеть, так как накануне приезжал китаец с женщиной, он немку изнасиловал, а женщина сняла прямо с руки часы.
Бойцы остались во дворе ловить и казнить кур, а я пошел к панне.
Увидел молодую, очень испуганную и жалкую немку, к которой прижался маленький мальчик, и ее успокоил, сказал, что мы только заберем кур и уедем. С ее слов я понял, что к ней приезжала наша медсестра Чума и с нею наш боец казах, а не китаец. Чума как раз утром хвасталась этими часами. Подобрать часы на полу пустого дома или снять их с мертвеца и я бы не постеснялся. Но с руки… Да ведь это был настоящий грабеж, а совершила его жена парторга ВСО Проскурникова.
Между тем смеркалось, пошел густой снег. Мы повернули назад с возами, наполненными куриными трупами. Тут попался еще один хутор. Бойцы остались шарить во дворе, а я, заметив в доме тусклый огонек, вошел в него.
В большой кухне за столом сидели человек 15 и пировали. Некоторые были в гражданском, некоторые в немецких шинелях, тут же сидели и женщины.
Я не испугался, просто потому, что не успел испугаться.
Двое или трое встали. Один подошел ко мне, низко поклонился и на польском языке пригласил меня ужинать.
Я отказался. Выяснилось, что все они поляки — бывшие батраки у немцев, едут на родину и здесь остановились на ночлег. Я пожелал им счастливого пути и ушел. Мы вернулись в Бурдунген уже в полной темноте.
Я пошел к Пылаеву доложить. И тут он мне предложил ехать вторично. Ведь утром возвращаемся в Польшу, трофеев больше не будет. Самое портативное и самое питательное — это куры. Я обещал привезти еще два воза.