Веки отяжелели, стали пудовыми, непроизвольно смыкаются. Хоть спичками их подпирай! Частые пробки на дорогах, нервные переругивания таких же, выбившихся из последних сил, водителей немного взбадривали, но не на долго. А вот монотонное гудение двигателя, однообразный цвет бесконечно тянущейся передо мной ленты дороги, - всё это вновь нагоняло сонливость. К счастью, как я уже упоминал, рядом сидел какой-нибудь старшина, следил за мной, развлекал разговорами, расталкивал, если видел, что глаза мои закрылись, - ему ведь тоже было страшно: а вдруг он заснет! На третьи сутки я стал впадать в забытье каждые четыре-пять минут... Особенно тяжело было ночью: ехать приходилось с потушенным фарами, чтобы не навлечь на себя урчащих в небе пикировщиков... Монотонность... - как ты тяжела, как опасна!.. Из головы испарились все мысли, ни о чем не хотелось, не было сил думать, напал приглушенный автоматизм... Вдруг резкий крик, толчки в бок! С трудом приподнимаю непослушные веки: двенадцатицилиндровый "Бюик" бесшумно мчит вперед, а впереди - чуть виднеющееся серое, монотонное полотно дороги круто сворачивающее влево. Да нет, - оно не сворачивает, а идет прямо... Да нет же: прямо по курсу начинаю различать, что это уже не дорога, а как бы продолжение асфальта, - из лощинки за ее поворотом смутно вырисовывающиеся и белеющие очертания трехэтажного строения! Еще немного, и я бы врезался в него! Молодец, старшина, вовремя нас спас! Рывок, успеваю сбросить скорость и, чуть не опрокинувшись, в последнюю минуту вписываюсь в поворот. Показалось, что оба левых колеса при этом приподнялось... Уф! Но силы окончательно меня покидают... Успеваю заглушить мотор и остановиться: - Больше не могу! - промямлил я, и тут же головой поник на руль.
Мы оба заснули одновременно, не заметив, что, уронив голову, я задел за тумблер и фары брызнули ярким светом... - Под трибунал!.. Под трибунал, мать вашу так!.. - почувствовал я как меня с силой трясут и кричат в ухо. Наконец, пришел в себя, различил: какой-то полковник! Ну и что ж: под трибунал, так под трибунал, - мне абсолютно все равно! Но полковник быстро разобрался, в чем дело и бешенство его сникло: - Немедленно погасить фары! Отсюда ни с места! Приказываю ждать: я вам пришлю шофера... Мы заснули опять. На этот раз разбудил меня сам старшина, потребовавший ехать дальше. Шофер так и не появился. Утром мы доехали до своих. Отоспаться мне и сейчас не дали: помощник моего командира - поручик Ратко Николич препроводил меня в дом хозяина усадьбы: меня срочно вызывали в штаб. За столом сидело несколько офицеров. Я отрапортовал, что прибыл по их вызову. Строго оглядели: - Курсант-ефрейтор, как вы приобрели грузовик? Я рассказал. - Кто дал вам право применять оружие, да еще против гражданского лица? - Он не подчинился приказу, вдобавок пытался обмануть. Приказ военного, выполняющего задание, в войну должен быть законом для гражданских. - Молчать!. Вы застрелили югославского гражданина, а на это у вас приказа не было. Кто он? Я вспомнил, что в моем кителе, в нагрудном кармане, находятся бумаги убитого, и выложил их на стол. Офицеры просмотрели одну бумажку, другую. Какая-то произвела на них особое впечатление: внимательно ее разглядывали, молча показывая друг другу, покачивая головой и по временам бросая на меня испытующие взгляды. Затем приказали мне выйти и ждать снаружи. Поручик вышел со мной. - Дрянь твое дело! Это - трибунал. Кто мог на тебя донести? Тут зовут его одного, а мне - ждать. Через несколько минут Николич выскочил сияя, радостно потряс мне руку: - Браво! Ты спасен! То был немецкий агент. Скоты, даже с "аусвайсами" (немецкими удостоверениями) разъезжают! Вот и решили теперь представить тебя к медали за инициативу и отвагу...