Они долго рассказывали об эмигрантах во Франции. Как и в Югославии, они и здесь резко размежевались на бывшую элиту и имущих, злобствующих по поводу любого успеха в России (критиковать всегда проще и особого ума для этого не требуется), и на других, для которых Родина осталась превыше всего. Но в минуту беды, нависшей над Россией, во многих заговорил патриотизм, отодвинув все разногласия на задний план. Особенно молодежь встала на сторону Отчизны. Но были и такие, кто нанялся к немцам. Старушки были убежденными патриотками и знали, что фашизм ни в коем случае не принесет России благоденствия, а наоборот, - такова сама его звериная сущность!
Но чем могли помочь? И чем могли помочь нам? Город кишит гитлеровцами: рядом в разгаре строительство огромной бетонной базы - убежища-гаража для десятков подводных лодок. Вдобавок, после того, как пяти мальчишкам удалось на двух утлых лодчонках переправиться в Англию (из Нормандии), что наделало немало шуму, - их торжественно принимал сам Черчилль и об этом протрубили все газеты. В результате, строго были наказаны обе береговые охраны: немецкая - за то, что упустила их, английская - за то, что проморгала их высадку на острова и дала "чужеземцам" с развернутым французским флагом проникнуть глубоко в страну: так, мол, мог бы пробраться в самое сердце Англии и матерый немецкий шпион и диверсант! И вот теперь гитлеровцы ужесточили охрану побережья: близко к берегу, даже на пляж, без пропусков не подпускают!
Почти две недели пробыли мы у наших старушек- добрых фей. Света зажигать нельзя было, они часто, то вместе, то поодиночке, заходили к нам коротать наше мучительно тянущееся бездействие. А мы всё сидели и сидели, без денег, без документов и... без ясности на будущее. Сидели и не верили, что нашим хозяйкам удастся что-нибудь сделать, хоть они это и обещали. Они и так сделали многое: дали нам убежище и пропитание. А ведь это - баснословно много! Но сколько можно кормить таких здоровых парней?! Мы старались есть поменьше, убеждая их, что сыты... И вот, старушки нашли-таки выход! И какой! Пришел день, когда они, сияя от счастья, торжественно сообщили, что насобирали денег на билеты и отправят нас в Париж. И не куда-нибудь, а в руки активных подпольщиков. Правда, в тот момент мы этого еще не знали.
- Париж - столица. - объяснили они: - А также и центр Сопротивления. Русские - его участники. Это они издавали листок "Резистанс" (Сопротивление"). Теперь можно сказать, что вдохновителями и организаторами редколлегии были наши эмигранты - этнографы Анатолий Левицкий и эстонец Борис Вильде. К сожалению, они арестованы. Мы их немножко знаем. У нас, тут же, где сейчас вы, ночевал их посланец. Да их схватили, но на их место уже встали другие и продолжают их дело... {18}
Итак, нам надлежало выехать в субботу ночью, чтобы утром явиться в русскую церковь на рю (улице) Дарю и там спросить "Мать Марию" или "отца Вениамина" (подпольная кличка Дмитрия Клепинина). {19} Я с изумлением смотрел на этих двух милых благодетельниц и не верил, что из такой дали им удалось связаться с Парижем. Впрочем, что нам о них было известно? - Ровным счетом ничего, - мы не знали даже их имени-отчества! Хозяйки перехватили мой недоумевающий взгляд и не выдержали чтобы не похвастаться: - Мы и не такое можем!
Утром следующего дня мы были на рю Дарю. Вошли во двор, поднялись по ступенькам в церковь. Разгар молебна. Пахло ладаном. Молились, крестились и отдавали поклоны многочисленные прихожане. Нет, здесь разговаривать, спрашивать - неприлично. Прежде всего здесь молятся о России, о ее спасении. Впервые мы среди такой массы русских. Помолившись, вышли во двор. Тут тоже много народу. На наши расспросы нам показали мать Марию. В монашеском. Возраст? - Какой возраст может быть у монашенки?! Когда мы ей сказали, что прибыли из Ля Рошеля, она кратко ответила: - О вас мне сообщали. - и попросила подождать. Через несколько минут она подошла с пожилым мужчиной: - У меня сейчас битком, как вы знаете. - закончила она с ним разговор: - А эти молодые люди - из Югославии. Мужчина представился: - Полковник Приходькин. Выслушав нашу одиссею, он согласился взять нас к себе.