Короткие, ежиком, доблеска напомаженные бриллиантином, волосы. Во рту толстая сигара. Ну, как ни говори, буквально все по их стандартной моде: на улице не отличишь одного гитлеровского чиновника от другого — гитлеровец, и всё тут! На столе перед ним — ничего, ни папки, ни бумажки. Но лежит гибкая, собранная из пластин, чертежная в метр длиной линейка (о-о, мне довелось в Бретани испытать, как она отлично, со свистом, хлещет, прилипая к коже! Особенно, если бьют стороной, где барашковые гайки, скрепляющие пластины!). Письменный прибор под мрамор. Рядом, у тяжелого двухтумбового стола, стоял длинный прыщеватый немец, тоже в гражданском. Невыразительное, продолговатое лицо с тонкими губами, маленьким ротиком и тонюсеньким носом — лицо, чем-то напоминающее птичью головку. Воспаленные покрасневшие веки. С первого же взгляда, он мне стал более неприятен, чем его начальник. Интересно, какова его роль?
— Садитесь! — перевел он приказание своего шефа на французский.
«Ага, он — переводчик!» Ну что ж, тем лучше: какой-никакой, а шанс! Мы с Ренэ всем своим видом показываем, что примирились с этим досадным недоразумением, и оно-де нас ну нисколечко не тревожит: мы ведь ни при чем! Какая все же молодец моя Ренэ! Будто угадывает мои мысли и держит себя, как надо!
— Герр гауптштурмфюрер! — угодливо докладывает переводчик: — Это та самая парочка, которую мы подняли с кровати на рю де Ванв…
Вот оно что! Переводчик не просто переводчик, — он тоже участвовал в нашем аресте! Вот только среди таких же типов, а их была тьма, растворился и не запомнился. А ведь точно: это его голос кричал за дверью «Уврэ иммедьятеман!» (Откройте немедленно!). Но нас отнюдь не интересует, о чем лопочет сейчас этот выродок. Мы заняты друг другом: я нежно смотрю на Ренэ и поглаживаю ее руку, лежащую на моем колене.
— Фамилии? — встрепенул нас громкий требовательный голос переводчика.
— Ренэ… Качурин Александр… — и мы, соблюдая элементарную этику, посмотрели на следователя. Зачем дразнить без надобности!
— И давно это вы женихаетесь? — не утерпел поинтересоваться столь «важным» для него фактом гестаповец. Сделав вид, что не поняли, мы оба вопросительно повернулись к переводчику. Тот стал переводить вопрос. До чего же деревянный язык, никаких носовых звуков! И как медленно подыскивает он слова! «Даже в школе и то лучше умеют!» — хотелось крикнуть этой дубовой голове. Вместо этого отвечаю спокойно и, будто испрашивая разрешения, нежно поглядев на Ренэ:
— Всего с месяц. На днях поженимся. Следователь долго молчит, щупая глазами то меня, то Ренэ.
— Ваши документы! Мы услужливо их протягиваем. Он листает, крутит, затем возвращает. Посмотрел на нас. Что-то неясное, непонятное промелькнуло в его взгляде. И он тихо произнес, а переводчик перевел:
— Такие молодые, симпатичные… а ерундой занимаетесь!.. Затем добавил, глянув на переводчика: — Скажи им, пусть обнимутся и поцелуются! «Что-то не совсем по их схеме! Непонятно!», но мы с Ренэ с удовольствием выполняем «заказ»: может и в самом деле это наше последнее наслаждение, кто знает, что у них на уме? Вдруг меня охватывает надежда: в словах гестаповца мне почудилось нечто вроде участия, жалости, пожалуй, даже симпатии к нам. Мысль, что арест был ошибочен, опять стала брать верх над разумом. Глупо? Но ведь еще ничего не известно. А вдруг?.. А вдруг «вдруг»? Но тут вспоминаю блондинистую «фройляйн», выводившую красивым готическим шрифтом «Шпионаж», и надежда улетучивается. Сильнее прижимаю Ренэ, шепчу ей: «Ренэ, родная, держись! Через пару дней разберутся и отпустят. Еще и извинятся… Вот увидишь! И мы опять будем вместе!»