— Швайнхунд! Говори правду! Застрелю!.. Секунда, вторая… десятая… Каждая секунда ожидания, что вот-вот нажмут на курок (а чего ему это стоит?), — вечность. В голове вихрем мелькают самые дорогие мне мгновения из жизни — все это безвозвратно умчится в небытие! Сколько же прошло таких «вечностей»? Скорее бы конец, скорее!.. Вдруг гестаповец сует пистолет обратно в ящик. Куда-то отсылает переводчика. Вид его совершенно спокоен, даже апатичен, скучающ… Артист! Опять впивается взглядом, да ка-ак рявкнет:
— Вег, ферфлюхте! Марш ин андере циммер! (Вон, проклятый! Марш в другую комнату!)
У меня сильней зачастили мурашки по телу: в той комнате проводится допрос «с пристрастием»! Значит, опять? Наверно и долговязого послал за костоломами, или они уже ждут?..
Но комната была пуста, никого из «мастеров» не было. Приспособления на столе по-немецки аккуратно накрыты чехлами. Пол еще сырой после недавнего мытья: «рабочее место» готово для обработки очередного клиента…
— Нимм платц! Вартен! (Садись! Ждать!) — и гестаповец закрывает дверь, оставляя меня одного.
Слышу: он вышел и из своего кабинета. Я один в двух комнатах! «Сам пошел за костоломами!» Предчувствие изощренных пыток — о чем только не передумает в такие моменты воспаленный мозг! «А что если броситься к столу: там же “Вальтер”. Перестрелять их всех и себя!» — настойчиво вычерчивается и всверливается мысль. А не уловка ли это? Заряжен ли пистолет? Зачем он его показал? Нет, тут что-то не так… В раздумье взгляд упал на окно: чудеса — оно без решеток! Как я этого раньше не приметил! Интересно: куда оно выходит? На цыпочках подкрадываюсь, смотрю: внизу, на дне колодца, образованного зданиями, — тот самый двор, куда нас привозят. Бетонный или брусчатый. Я — на пятом этаже. Выпрыгнуть — и костей не сосчитаешь! Итак, мне предложено два варианта — и несмышленышу ясно: пистолет или самоубийство. И в том и в другом случае расстреливать меня не придется… Тут я услышал скрип двери в кабинете, шорох — выдвинут ящик стола. Ага, подонок, проверяешь! Я прав: пистолет не был заряжен, оставлен как приманка. Не успел я примоститься на табурете, как дверь резко приоткрылась, гестаповец просунул в нее голову. Уставился на меня:
— Бай-ле!.. Кеннет-ду Бай-ле? (Знаешь ли Байле?), — по слогам назвал он фамилию. Пристально, не мигая, глядит. Весь его вид — сплошной знак вопроса. Пожимаю плечами. Что еще за Байле? Скорей всего это — Бэйль, если по-французски или по-английски. Может, это шеф у Менье? Кстати, Менье или Нейрак? Анри или Жорж? Может, это одно и то же лицо? Что я вообще знаю об Анри Менье? Почти ничего!.. Голова гестаповца исчезает. Через час или два меня снова отвозят в тюрьму. Покатали! С какой целью? Над этим ломает голову вся наша камера. Может, в следующий раз что-либо прояснится? Но… «следующего раза» не было: это было моим последним допросом. Загадочный, непонятный допрос! Или… предложение покончить самоубийством?
В душе сумрачно. Мы не знали, что ждет нас завтра, и в то же время не были уверены, что это страшное «завтра» не наступит уже сегодня — трибунал и обычный приговор: «К расстрелу!» Именно так и произошло несколько дней назад с Морисом Бланше, нашим кратковременным жильцом. Отец двух малых детей, шофер по специальности. Перед самым вторжением он был осужден «за участие в коммунистической демонстрации» к четырем годам. Срок уже заканчивался. Но это не понравилось нынешним властителям, хозяевам «Нового порядка». Они затребовали дела осужденных французским судом, и его привезли сюда — «на пересмотр дела». Как причастный к коммунистам, он в нашей камере вызвал горячие дискуссии: каждый стремился доказать ему преимущества своей политической концепции. Началось с обычного вопроса:
— За что тебя арестовали и судили, если не секрет? Оказалось, что он, простой шофер, с трудом сводил концы с концами. Вообще никогда ни о какой политике не думал. Тут двое его знакомых попросили спрятать два чемодана с архивами их коммунистической ячейки № 52. Пообещали, что за это будут снабжать его клиентами. Почему же не оказать такую ерундовую услугу? Морис согласился, и действительно стало клиентов больше. Когда у него забирали чемоданы, вскользь обронили, что на Первое мая намечается демонстрация. Пусть, мол, посмотрит! И вот он в центре города. Демонстрация, транспаранты, выкрикивание лозунгов, листовки… В демонстрантов врезается полиция, выстрелы, свистки, свалка… Морис стоял на тротуаре и с любопытством на все это смотрел. И тут кто-то, убегая от ажанов, сунул ему что-то в карман и побежал дальше. Преследователи обыскали Мориса и вытащили из его кармана пистолет. Суд, тюрьма…