Перед самым отъездом мне дали указание побывать в «Украинськой Громаде», взять адрес их берлинской организации, чтобы встать там на учет. Для ширмы. Сказали также, что я с Мишелем еще увижусь. Хоть что-то, да утешающее!
Вместе со мной отправилось, и действительно в Берлин, сорок французов. Все по контракту оргнабора на Кэ д’Орсей, на набережной Сены. На вокзале нам были устроены помпезные проводы: с оркестром, транспарантами. Разместили в вагоне. «Германия с радостью принимает всех желающих!», «Нанимайтесь на работу в Германию!» — кричали транспаранты на перроне. Фашисты были великими мастерами рекламы и обмана. И поезд под музыку тронулся к столице «Великой Германии», к голове самой ядовитой и кровожадной гидры… Что ждет меня там?
Глава 6
В Берлине
В Берлин прибыли ночью, и он так и остался в моей памяти: зловеще холодным и мрачным, с глухо зашторенными окнами домов — «фердункелюнгеном» (затемнением), с мертвенно-голубым светом, еле пробивавшимся из специальных высоких уличных светильников, с огромными плакатами, предупреждающими о подслушивающих шпионах, с табличками в метро и С-банах («электричках»), призывающих экономить электроэнергию… По всему было видно: гитлеровцы, несмотря на «победы», затягивали пояса потуже. А может быть, это все-таки рациональная экономия?
Когда мы сошли с С-бана и шли по еле освещенным улочкам, нас внезапно оглушило завывание многочисленных сирен: воздушная тревога! Дается она двумя этапами: предварительная — завывания с короткими паузами и полная — без пауз. Сейчас тоже, почти сразу же за предварительной, воздух стала содрогать полная тревога: вражеские самолеты — в непосредственной близи. Заухали зенитные батареи, по небу зашарили лучи прожекторов. Бомбардировка! Несмотря на хвастливые заверения маршала гитлеровской авиации Германа Геринга, что, мол, «если хоть один вражеский самолет проникнет к Берлину, зовите меня не Герингом, а Майером!», Берлин все-таки бомбили! Правда, бомбардировка не была сильной: несколько бомб было сброшено на индустриальный пригород Сименсштадт…
Разместили нас в пригороде Берлина — Мариендорфе. Рабочий лагерь из нескольких сборных дощатых бараков. Все поместились в одной комнате с двухэтажными койками. Утром повели на завод «Асканиа-Верк А. Г.» Ознакомили с пропускной системой. Она была строгой: автоматы отмечали на личных карточках точное время прибытия и время выхода с завода. Опоздал хоть на минуту — отметка делалась в особой колонке красным цветом и штраф вычитался из заработной платы. За большее — суд. Рабочий день — двенадцать часов, в две смены. Все продумано до мелочей, каждая секунда должна работать на Великую Германию!
Я стал фрезеровщиком на станке повышенной точности с подвижным столиком. Фрезерование отверстий сложной конфигурации при помощи кондуктора. Вместе с чертежом-заданием в инструменталке выдавалось все необходимое: все указанные в чертеже инструменты и приспособления. Мастер-наладчик устанавливал приспособления с зажимами, требуемые скорости вращения и подачи, производил операции над первой деталью. Вторую деталь обрабатывал я, под его наблюдением. Затем обе детали я относил контролеру и, после проверки измерений, получив отметку пуансоном, уже сам приступал к серийной обработке. Менять что-либо из установленного наладчиком я не имел права. Наглядный показ всей технологии обработки исключал таким образом необходимость каких-либо разъяснений, проводился без слов. За всем строжайший контроль, каждая операция расписана, отработана. О каком саботаже может идти речь? Настроение мое упало: учился, рисковал, и вот работай теперь на врага, на фронт! Но вспомнились слова Кристиана: «События не торопить, основательно присматриваться!» И я продолжал «присматриваться». Рядом работали иностранцы: бельгийцы, французы, югославы, голландцы. А из немецких рабочих, мастеров и начальников, были в основном пожилые и инвалиды. Как же найти единомышленников? А ведь их придется искать!
Я стал присматриваться к тем, кто жил со мной в комнате. Один из них привлек мое внимание сразу же. Всем своим видом он часто выражал неудовольствие: то ему начальник цеха не по душе — очень уж молод и груб, да еще и нацист, то ему не нравился немецкий язык, в котором ничего не мог разобрать. «Гавкающий какой-то!» — возмущался он. Я не выдержал и спросил: