И опять фанфары: 6-я немецкая армия подходит к Сталинграду! «Вохеншау», захлебываясь от восторга, рассказывает и показывает улыбающиеся лица своих солдат, черпающих касками волжскую воду. Да-а-а, они — герои: за год протопали от границ СССР до Сталинграда! Чуть ли не до Урала!.. И от таких побед меркнет неудавшаяся попытка немецко-итальянских войск совершить в Африке прорыв у Эль-Аламейна… Фанфары, фанфары… А что будет, «Венн вир фарен геген Энгеланд» (Если мы двинем на Англию)?.. Обязательно с этого лихого марша-песни начинаются сообщения об успехах на фронтах. Неужто они и в самом деле в Англию наметили?!!
С первого дня моего приезда в Берлин, несмотря на полученный строжайший запрет «оборвать и не возобновлять прежние связи», все более и более стало обуревать желание навестить «Асканию»: хотелось посмотреть, что там, как там, узнать о Бошко и других друзьях, нет ли сведений о родителях, чем закончилась задуманная Максом диверсия… Заикнулся об этом Мишелю, но получил от него такой разнос, что и сам был не рад. Но желание… желания от этого отнюдь не убавилось — оно разгорелось еще более. Не мой ли характер делать всё назло тому виной? Придется побывать там втайне от друга…
На практические занятия по вождению нас переселили еще раз в Кёпеник, на юго-восток Берлина. Мы сели за руль десятитонных грузовиков «МАН». Вскоре с инструктором я стал ездить по Берлину, по Унтер-ден-Линден. Несколько раз проезжал через Бранденбургские ворота, даже задел одну колонну бортом, за что получил отменный нагоняй взбешенного инструктора. Близился день экзаменов, получения водительских прав — «фюрершайнов». А затем… затем нас куда-то отправят. Надо торопиться, и я рискнул пойти на нарушение приказа.
В воскресенье я подходил к лагерю в Мариендорфе. Как здесь все изменилось! Я не узнал пустыря, на котором раньше одиноко стояло два барака: сейчас здесь раскинулся огромный лагерь! Перед его воротами я повстречал одного югослава. То, что это именно югослав, я понял сразу же по характерному очертанию его лица и по манере носить одежду. Долго пришлось ему объяснять, что означает моя униформа, что я — не солдат. Наконец мы вошли с ним в лагерь через проходную. В бараке югославов тоже пришлось рассеивать их недоверие. Лишь после этого ко мне подошел скрывавшийся до того от моих глаз старый знакомый Йоца. От него я узнал, что Бошко решил не возвращаться, но передал для меня, что сведения о моих родных были верны. Как-то стало не до дальнейших расспросов… Но тут Йоца показал на соседние, отдельно огороженные забором из колючей проволоки, два барака с малюсеньким двориком между ними. В них содержались 12–15-летние девчонки и мальчишки из Советского Союза — «остовские рабочие». Ну какими могут они быть рабочими? Какая жуткая теснота! Через высокую сетку из колючки на нас с мольбой глядели изможденные грязные мордашки этих оборвышей…
— Настоящий концлагерь!.. Гоняют их на самую грязную и тяжелую работу! — сказал Йоца. — Бьют за малейшее… Помогаем, чем можем, но с опаской…
— Почему с опаской? — Понимаешь ли, их, бедняг, так терроризируют, что некоторые не выдерживают: надеются доносами на товарищей улучшить свое положение. Доносят и на нас…
«Какая ерунда!» — не поверил я. Но чем помочь ребятам? — Ребята, может вам чего надо? — спросил я через проволоку, вызвав у Йоцы удивление: он не знал, что я владею русским.
— Хлеба!.. Кусочек карандаша!.. Иголку, ниток!.. А кто вы такой? Эмигрант?.. Откуда знаете русский?.. Мыла!.. Что означает ваша форма?.. посыпались заказы, просьбы, вопросы.
Естественно, при мне ничего не было из того, что они просили. Пообещал привезти в следующее воскресенье, примерно к одиннадцати часам или чуть раньше. На мою не совсем удачную, вернее глупую, просьбу спеть что-нибудь русское или украинское, мне ответили, что нельзя — за это их бьют! Странно!..
У забора стояло всего несколько парней, очевидно, из более храбрых. А весь двор был полон: кто стирал белье, кто его развешивал, а кто просто лежал — загорал и совершенно не интересовался разговором с нами. Скорей всего, чтобы не навлечь на себя непрошенной беды… До чего же они напуганы!..
В назначенный день с утра была гроза с ливнем, и я подъехал к лагерю не к одиннадцати, как обещал, а к трем часам. Только думал свернуть в переулок, где была проходная, как услышал окрик: