Вернувшись из рейса, водитель обменивал свою карту, со сделанными на ней пометками, на уже чистую. Нам добавилось работы: переносить отметки со всех карт на нашу основную. Да еще необходимо было проверять достоверность и правильность.
Гитлеровцы торопливо возводили оборону побережья, сооружая свой «Атлантический вал». На улицах Сен-Назера, Нанта, других прибрежных городов были расставлены передвижные ежи из швеллеров и колючей проволоки. Над городами высоко в воздухе парило множество колбас-аэростатов. Доты, противотанковые заграждения… На перекрестках улиц и дорог, спускавшихся к океану, в шахматном порядке в несколько рядов были устроены колодцы, в них заложены мины. Заправленные, они вновь накрывались крышками: все было подготовлено, чтобы в нужный момент взорвать коммуникации. Береговые и зенитные батареи и отдельные орудия были чуть ли не на каждом пятом километре друг от друга.
Всего за несколько месяцев до нашего прибытия английская флотилия во главе со старым броненосцем «Кемпбельтаун», выполнявшим на этот раз роль «брандера» (плавучей мины), прорвалась сюда в устье Луары. Уткнувшись в шлюз дока Жубер, где когда-то был построен трансатлантический лайнер «Нормандия», броненосец взорвался. Док, предназначенный гитлеровцами для стоянки и ремонта мощного линкора «Тирпиц», был выведен из строя. Наученные этим горьким опытом, немцы стали судорожно укрепляться.
На другую сторону устья, к Сен-Бревену и Пембэфу, мы не ездили. Наш сектор ограничивался береговой полосой от города Нанта — на востоке до городка Пирьяк-сюр-мер — на западе. Отрезок большой, необходимо было привлечь на помощь и местное население. Помог случай.
Однажды на рынке Сен-Назера ажаны (полицейские) схватили мальчишку.
— Что натворил этот пакостник? — приняв грозный вид, подошел я к тащившим сопротивлявшегося парня полицейским. Был я в своей черной немецкой форме, на кокарде таинственно поблескивали две незнакомые латинские буквы «Sp» (Speer). Что могли подумать обо мне ажаны? Только сейчас могу об этом догадаться — «Черная форма, как у СС или гестапо, а буквы, не Си-По ли?» (Зихерхайтс-Полицай). — По-моему, именно так меня и расценили.
— Спекулировал иголками, месье, — подобострастно ответил один из них.
— Was?.. Spe-ku-lation!? — возмутился я, придав немецкий акцент. — Мерзавец!
Спекуляция преследовалась немцами самым строжайшим образом, вплоть до расстрела. Ажаны переглянулись, ожидая моего решения.
— Вот что, я сам отведу его в комендантуру. Чуть что — пристрелю! Ферштейст ду? — обратился я к мальчишке.
Струхнувшие ажаны тут же передали мне парня, даже не обратив внимания, что у меня нет кобуры. Лишь дня два назад подвыпивший офицер застрелил на улице какого-то парня за то, что тот нечаянно его задел. Или самого качнуло на парня… Естественно, ажаны поспешили ретироваться: мало ли что взбредет на ум оккупанту!
Парень шел смирно, не вырываясь. Решил, наверно, что дело его — труба. На мои вопросы отвечал дрожащим голосом. Я узнал, что ему семнадцать лет, зовут Констаном Христидисом, живет в Нанте. В семье девять детей в возрасте от четырех до двадцати одного года. Самая старшая — сестра Анна, он же — самый старший из мужчин. Наш разговор, приняв непринужденный вид, успокоил парня. Он понял, что зла я ему не желаю, даже сочувствую. «Почему?» — так и светился вопрос в его глазах. А мне стало ясно, по какой причине этому «самому старшему из мужчин» пришлось заняться рискованным делом — спекуляцией. И я решился:
— Послушай, Констан. Я — югослав, а не немец. Видишь, у меня и оружия нет, так как я обычный рабочий — шофер.
Парнишка недоверчиво зыркнул исподлобья. — Да, я — серб. Фашистов не люблю, как, должно быть, и ты. Как, говоришь, твоя фамилия?
— Христидис. — Ты — грек? Значит, мы — земляки, оба с Балкан, соседи, и я протянул ему сверток, в котором было несколько коробочков камамбера и с полкило масла.
Так я приобрел нового знакомого, самое главное — из Нанта, ставшего вскоре преданнейшим другом и помощником, как и вся его семья.
Появился и еще один, вернее одна помощница — Тереза Бинэ. Рыженькая девушка, совсем еще ребенок. Работала она официанткой в гостинице «Осеан» в городке Ля Боле, где между рейдами отдыхали немецкие офицеры-подводники, а также и летчики, офицеры ПВО. Познакомились с ней так. Как-то, проходя мимо гостиницы, я застал ее за заготовкой дров для кухни. Довольно трудная работа для девушки! Чтобы размяться, я взял топор и стал колоть дрова. Ко мне из-за моей галантности благосклонно отнеслись пожилые женщины-поварихи. Улыбаясь, они стали что-то нашептывать веснушчатой Терезе. Та так и зарделась. И я стал часто бывать не только на кухне, но и в самой гостинице. Мое признание, что я — не немец, не по своей охоте работаю у оккупантов, помогло укрепить с ними дружеские отношения. Стойкое сопротивление югославских партизан, о которых часто упоминало Би-Би-Си (они, конечно же, его слушали!), придало нашей дружбе оттенок особого доверия. Я жадно глотал все новости, которые мне любезно по секрету пересказывали. И не только услышанные по радио, но и просачивавшиеся в разговорах и бахвальствах отдыхавших. Некоторые женщины, в том числе и Тереза, неплохо владели немецким.