Я задаю сакраментальный вопрос о Понаровской, и тут же обещаю, что это — в последний раз. Теперь и Антоника — также как ее звездная приемная мать — не желает разговаривать на эту тему. Антоника очень надеется, что когда-нибудь больная для нее тема взаимоотношений с Ириной Витальевной надоест журналистам, и ее перестанут дергать и допрашивать.
— Клянусь, последний раз я как-то комментирую этот вопрос! — Антоника заметно волнуется. — Надеюсь своими сегодняшними словами поставить точку в этой долгоиграющей и нерадостной истории. Ведь уже все давно понятно: и Ирина устала, и я… Единственное, что я могу сказать о своей несостоявшейся маме Ире: все, что ей нужно было сделать, это просто со мной поговорить. Без домработницы, без истерики… Мне было всего 16 лет. С детьми в этом возрасте теряют контакт даже настоящие родители. Но Ирине было легче обвинить меня в «дурной наследственности» и выставить за дверь. Я до сих пор помню: она заперлась в своей комнате и не пожелала выслушать моих объяснений. Она так и не вышла, меня провожала домработница. Уезжая, Ирину я даже не увидела…
Впрочем, по порядку…
Сначала была любовь…
У Ирины Понаровской с темнокожим поэтом и музыкантом Вейландом Роддом. Было это без малого 26 лет тому назад. Через несколько месяцев после своей свадьбы с Роддом Ирина отправилась с гастрольной поездкой в город Златоуст Челябинской области. Незадолго до этого в прессу просочилась информация о том, что из-за проблем с почками Ирина никогда не сможет иметь детей. Тогда же в голове у жительницы Златоуста Марины Кормышевой созрел «гениальный план». Марина решила пристроить в семью Понаровской свою темнокожую дочь. Ее Марина родила от студента из Анголы Жозе Доменгужа, который в те годы обучался в Бакинском военном училище и, находясь в увольнении, где-то познакомился с юной пэтэушницей, бывшей детдомовкой Мариной. Новоиспеченный папаша успел только пожелать, чтобы новорожденная получила имя Антоника Доменгуж, после чего уехал к себе домой в Африку и более никогда не возвращался — вплоть до 2007 года, когда его разыскали российские телевизионщики. Тогда обиженная Марина назло отцу-беглецу назвала дочь Настей. На момент гастролей в Златоусте Понаровской маленькой мулатке исполнилось полгода и она была очаровательна. Одна беда: безработная и безалаберная Марина, сама подкидыш и сирота, никак не хотела заниматься ребенком. И осуществила свой замысел, каким-то образом проникнув после концерта Понаровской за кулисы с младенцем на руках. История умалчивает, как именно женщины ударили по рукам, но Ирина Витальевна взяла ребенка и увезла в Ленинград, где тогда проживала. Девочка получила новое имя — Бетти.
Тогда сама Ирина рассказывала журналистам:
— Через год Бог дал нам с Вейландом своего ребенка, сына Энтони. Когда Бетти было без малого три, а Энтони не было и года, я попала в больницу. А когда вернулась, Бетти дома уже не было…
Дотошные журналисты выяснили: пока Ирина находилась на лечении, ее супруг Вейланд Родд отвез Бетти в детский приемник-распределитель. Ирине же муж сказал, что за девочкой явилась настоящая мать и увезла ее в неизвестном направлении. Вейланд, правда, в этом так и не сознался. В итоге сошлись на том, что трехлетний ребенок просто «пропал». Почему Ирина не стала искать пропавшую приемную дочь? На этот вопрос наша звезда внятного ответа не дала. Наверное, ей было не до того: у нее на руках был собственный грудной сын.
То, что тогда маленькую Бетти из питерского приемника-распределителя отправили в челябинский детдом, выяснилось… через 13 лет! Именно столько времени спустя в передаче «Женские истории» Понаровская вдруг рассказала о своей пропавшей приемной дочери и пообещала, что если отыщет девочку, то искупит свой грех. Телевизионщики нашли Бетти (теперь она была снова Настей) в Челябинске.
— Кто меня тогда увел из дома Понаровской, — говорит Антоника, — я, конечно, не помню. Я же совсем кроха была. Помню себя только уже в детдоме. Слава богу, директор этого детдома Валентина Федоровна меня полюбила, удочерила и взяла к себе домой. А то после 14 лет меня бы перевели из детского дома в интернат. А там, говорят, такие нравы — хуже, чем в колонии.