В тот же день мне пришлось дать согласие на должность следователя в Октябрьском отделе внутренних дел города только потому, что в отделе кадров в это время находился начальник упомянутого райотдела Рудольф Георгиевич Розенберг, который пообещал решить мою жилищную проблему. В результате я действительно где-то в середине октября получил две комнаты в трёхкомнатной квартире, в недавно построенной девятиэтажке по ул. Комсомольская, дом 9, куда вскоре и приехали Елена с Иришкой. Кстати, до сих пор целы берёзки, посаженные мной под окнами квартиры с левой стороны дома. Правда, сейчас это уже не берёзки, а могучие берёзы. До этих комнат мне пришлось жить, точнее ночевать, в нескольких общежитиях, где обнаруживалась свободная койка, и даже в своём служебном кабинете. Промучившись так недели две, я положил все бумаги на стол перед Александром Григорьевичем Юницыным — начальником следственного отделения — и в этот же день уехал в Москву, в Министерство образования СССР, для перераспределения, поскольку именно оно курировало такие вопросы.
Был я в ту пору горяч, не боялся разговаривать с начальниками на равных, поэтому в Москве министерские чинуши, привыкшие к раболепству, сначала были поражены моими требованиями, назвали их неслыханной наглостью, а потом в лице начальника отдела молодых специалистов, некоего Колпачникова, стали угрожать мне милицией и заявлением о моём хулиганстве, хотя я в разговорах с ними не произнёс ни одного грубого слова, а только без дрожи в голосе требовал или обеспечить исполнение условий распределения в Архангельск, или дать мне возможность свободного трудоустройства.
Кончилось всё тем, что чиновники созвонились с управлением кадров МВД СССР и отослали меня туда. Здесь мне предложили для решения вопроса подождать день-другой, чем я воспользовался и на пару дней уехал в Астрадамовку, где меня уже ждали не только Елена и тёща, но и месячная дочь Иринка, которую я ещё не видел.
Через несколько дней в МВД СССР мне вручили копию телеграммы за подписью заместителя начальника УВД Архангельской области Баранова, текст которой гласил: «По возвращении Склярова Э. Л. в Архангельск ему будет предоставлена однокомнатная квартира». И я вернулся в Архангельск. На мой вопрос: «Где квартира?» — Баранов ответил: «Никакой квартиры нет, а в министерство телеграмму другого содержания послать не мог». Так меня нагло обманули во второй раз. Попасть на приём к начальнику УВД Якову Михайловичу Куракину было делом невозможным. Он был для меня недоступен.
Работу я продолжил, но категорически отказался аттестоваться, то есть получать милицейское звание, и работал как вольнонаёмный до февраля 1969 года, когда всё-таки дал согласие на аттестацию и стал лейтенантом милиции.
Вообще-то я должен признаться, что, соглашаясь на работу в милиции, я в силу своего характера понимал, что ношение форменной одежды, чинопочитание, доклады по стойке «смирно» и т. п. чужды мне и будут для меня бременем. Но безвыходное положение, обусловленное отсутствием возможности распределиться в сферу, которая мне больше всего импонировала на учебной практике и стажировке — работа в советских органах, то есть в органах исполнительной власти, а, главное, обещанная квартира и наличие мединститута, вынудили меня дать согласие на эту работу. При этом я исходил из следующего: во-первых, самое большее — это три года, которые необходимы были Елене для окончания медицинского института, после чего я ни на один день не собирался оставаться в Архангельске и в милиции; во-вторых, будучи подкованным сведениями о жизни, почерпнутыми в основном из мемуаров Леонида Утёсова, Ива Монтана и т. п. великих и известных артистов, я решил, что надо просто войти в роль, в моём случае — в роль милиционера, и играть её эти три года.
Эта психологическая самоустановка мне здорово помогала. Как только становилось тяжко, я тут же говорил себе: всё, что происходит, — это игра, игра твоя и других персонажей. Конечно, через год-два я втянулся в службу, стал болеть за дело, но игровой приём и в дальнейшем помогал не раз. Именно поэтому ни одному начальнику не удавалось довести меня до нервного срыва, как это происходило со многими моими коллегами. Наоборот, некоторые из моих начальников, чувствуя мою какую-то непонятную для них неуязвимость, просто бесились от этого, а я спокойно наблюдал за ними, оценивая их поведение и определяя свою реакцию на него.