В свободное от учёбы и работы время мы, благодаря матери, ходили в кино, театры, посещали выставки, музеи, ездили на экскурсии и при этом частенько брали дочек с собой. Думаю, что эти выходы в свет повлияли на их культурное образование и интеллектуальное развитие. В хорошую погоду мы всей семьёй бродили по берёзовой роще, слушали летом соловьиное пение и дышали свежим воздухом в ближайшем хвойном бору, а иногда на электричке уезжали подальше от Москвы.
Московской жизнью мы были довольны, так, во всяком случае, мне казалось. Здесь мы с Еленой по-домашнему отметили десятилетие нашего супружества. Жили дружно, изредка ссорились (а как без этого?). Ира успешно училась в школе, Инна постигала грамоту (в три года уже бегло читала и наизусть рассказывала сказки «с чувством, с толком, с расстановкой») под чутким бабушкиным руководством, а Елена продолжала работать в диспансере, считалась хорошим диагностом и после двух лет работы получила предложение стать заведующей отделением. Но у меня никогда почему-то не возникала мысль остаться жить в Москве, и поэтому мной ничего не предпринималось для этого, в отличие от других слушателей академии, моих сокурсников.
Музеи мы с Еленой и детьми посетили практически всё, да не по одному разу. Лично мне очень нравились художественные музеи, Исторический музей на Красной площади и Музей Востока, в котором нас поразила коллекция Колабушкина. Он долгое время работал в Китае и собрал там множество разных красивых диковинок, в том числе из камня. Ходили мы и на все выставки, о которых нам становилось каким-то образом известно, ведь никакой публичной рекламы, кроме редких афиш, в то время и в помине не было.
С самими москвичами было тяжеловато: очень неприветливые, высокомерные, с отношением «понаехали тут». За три года жизни на одном месте мы так и не познакомились с кем-либо из соседей, даже не знали, кто они такие. Но в школе к Иришке учительница относилась очень хорошо, Ира была её любимицей, круглой отличницей, умницей и скромницей.
Сверхизобилие в Москве людей в форме порождало у москвичей неуважение к этой форме, а заодно и к человеку в ней, тем более к людям в форме внутренней службы, которую я носил в то время. И, хотя эта форма мало чем отличалась от общевойсковой, многие москвичи разницу видели и нередко выражали своё негативное отношение, обзывая её носителя «конвойщиком». Поэтому мы, слушатели академии, форму старались надевать только для пребывания в академии, потому что, помимо вышеуказанного негатива, при любом конфликте на улице, а особенно в общественном транспорте, люди, не видя поблизости милиционера, сразу же обращались к человеку в военной форме, считая его просто обязанным разбираться в их ссорах и склоках. Самыми ужасными в этом отношении были московские электрички, каждый день перевозящие многие тысячи загородного люмпен-пролетариата (как селёдку в бочке) — утром в Москву, вечером из Москвы. Теснота, ссоры, ругань; пьянь, хулиганы, бродяги, попрошайки, карманники и приличные служивые люди — вперемешку. Это делало любую поездку мучением. Пытаться пресекать, например, хулиганство, одному против всего вагона просто глупо; надо быть идиотом, чтобы собой заменять отряд вооружённых омоновцев (нет приёма против лома). Делать вид, что ничего не происходит, — совесть не позволяет. Это вынуждало стараться быть незаметным, стоять в каком-нибудь углу вагона, чтобы не быть втянутым в очередную разборку, потасовку или настоящую драку. Спрятаться не всегда удавалось.
Был случай где-то на первом году учёбы, когда из чисто человеческих побуждений я попытался утихомирить пьяного мужика, который в вагоне электрички на виду у всех, громко матерясь, бил женщину. Я попробовал оттащить его от этой «леди», но, несмотря на мою форму, он врезал мне кулаком под глаз. А только стоило мне скрутить его, как избитая тётка стала орать на весь вагон, что к её мужу беспричинно пристал какой-то «солдафон», что надо вызвать милицию, и т. д. и т. п. И ни один человек не только не попытался помочь мне, но никто не сказал ни слова, молча и равнодушно взирая на эту сцену. Пришлось от хулигана отступить. За все три года поездок на электричках я ни разу не видел в них ни одного милиционера. Создавалось впечатление, что московская милиция просто боялась этих транспортных средств.