«Он принял меня за гестаповку», — догадалась Люся и на миг растерялась. Такой ход событий ею не был предусмотрен, и далее она действовала уже без всякого плана, по наитию.
— Вы ошиблись, дядько Тришко, если приняли меня за агента гестапо. Я — Люся Чоловская. Вы меня не узнали, а я вас хорошо помню. Вы же до войны бывали у нас в гостях, дружили с моим отцом…
Тришко снова переменился в лице. Перегнувшись через стол, он пристально посмотрел в лицо девушки и протянул не то с радостью, не то с досадой:
— А ведь верно… Действительно… Да… Но послушай, как же ты так смело пришла сюда? Ведь тебя разыскивает гестапо. Стоит только мне сообщить, как тебя схватят и вздернут на виселицу.
Но Люся уже оправилась от минутного замешательства.
— А я не верю, чтобы советский человек уж так продался врагу, что в нем ничего не осталось советского, — слукавила она.
Тришко сокрушенно покачал головой.
— Прямо ума не приложу, как мне быть с твоей просьбой?
Тогда Люся опять перешла в наступление.
— Это не просьба, а приказ штаба бригады, — твердо сказала она.
— Но пойми же, что бланки паспортов у меня на учете!
— Немцы вам верят. Скажите, что выдали паспорта борисовчанам, сделайте там у себя отметки какие-нибудь — и все.
— Сколько тебе надо?
— Двести.
— Да ты в своем уме? Утащить сразу такое количество паспортов! Это же верная тюрьма, пытки и виселица… Нет, что хотите со мной делайте, а столько я не дам.
После этих слов Люся поняла, что победа одержана. Разговор принял уже деловой характер. После некоторых препирательств условились, что Тришко выдаст «пока» семьдесят бланков, но не здесь, в кабинете, а вечером, на улице.
Остаток дня Люся провела в напряжении. Придет или не придет? А вечером смело пошла к месту встречи. Меняшкин с Носовым притаились поблизости, готовые в случае опасности вступить в бой. Но Тришко пришел один и, как обещал, принес семьдесят бланков паспортов. Передавая их Люсе, он сказал:
— Если потребуется еще, приходи, но только не сразу, а несколько недель спустя, и не в кабинет, а лучше вызови меня через кого-нибудь из ваших людей.
Люся предупредила, что вызывать она будет его через Марию Комар, и скрылась в темноте.
Мы похвалили Люсю за ее смелость и находчивость, но действовать в таком роде в будущем запретили. Она обещала быть более осторожной, однако, судя по тому, как она это сказала, было видно, что вряд ли она сдержит свое обещание. Слишком сильна была в этой девушке ненависть к врагу и любовь к Отчизне, чтобы она остановилась, если нужно, перед самопожертвованием.
Вернулась из Минска с отрадной вестью Финская: подготовка к убийству Кубе начата! В это дело включилась Маша Осипова.
А вечером того же дня вернулась Надя Троян. Еще с дороги она крикнула:
— Удача, товарищи!
Через минуту, сидя в шалаше, Надя торжествующе объявила:
— Связалась с личной горничной самого генерального комиссара в Белоруссии фон Кубе!
Глава четырнадцатая. Елена Мазаник
…В толпе беженцев в направлении на Могилев устало шагают две молодые женщины. Высокая, крупного сложения, с большими сильными руками Елена Мазаник торопит свою уставшую подругу Любу:
— Скорей, Любаша, не отставай. Нам ведь только до леса добраться, а там уже не страшно. Лесом мы до самой деревни дойдем…
Люба прибавляет шагу, и Лена снова отдается своим мучительным думам о муже. Ведь они были так счастливы, так любили друг друга! И вот война. Она отняла у Лены мужа, отняла все. Единственная сестра ее, Валя, после замужества уехала из Минска в один из районов Барановичской области — в какой именно, Лена не знала, — вот и вся родня. В Минске у Лены была такая уютная квартирка, и жили они с Шурой так дружно! Оба работали, учились… И вот ничего этого нет. Одна, одна…
Мысли Лены прерывает треск автоматов. Шоссе обстреливают гитлеровские десантники. Толпа шарахается в сторону, разносятся пронзительные крики:
— Ма-ма!
— Сыночек!
— Звери! Зве-ери!
Лена хватает за руку Любу, и вместе они бегут к лесу. Тут передохнули. Поесть бы… Голодные шли они весь остаток дня и всю ночь, пока дотащились до деревни, где проживала бабушка Лены. У нее они и хотели переждать, пока наши войска отгонят гитлеровцев. Но через три дня в деревню пришли немцы, и две женщины опять убежали в лес. Долго блуждали они по лесным дорогам и, наконец, снова вышли на знакомое шоссе. Многие беженцы понуро возвращались к родным пепелищам. Лена с Любой присоединились к ним и побрели обратно в Минск.