— А в том походе нам досталось крепко, пока мы добрались до Борисова, обморозили себе ноги, носы, щеки и, когда после выполнения задания вернулись на Палик, в течение месяца отлеживались в санземлянке.
«Да, это, пожалуй, будет похлеще заплывов через Березину. Ну, до чего же закаленное племя — орлы!» — подумал я.
— Ложись передохни, Коля, — сказал я, заметив, как глаза молодого разведчика против его воли начали смыкаться.
— А как же вы? — встрепенулся Николай.
— Я еще немного подежурю, потом разбужу Бориса.
На этот раз Николай не стал возражать, улегся рядом с Артуром и моментально уснул.
Вокруг была такая тишина, словно после многочасового боя замолкли вдруг орудия, прекратилась ружейно-пулеметная пальба, части отошли куда-то и ты остался в лесу один.
Пережитое нервное напряжение улеглось. Я с наслаждением вдохнул несколько раз полной грудью чистый воздух, напоенный ароматом лесных запахов и какой-то особенной свежестью, и, усевшись поудобнее, отдался тому состоянию полудремоты, полубодрствования, какое испытываешь иногда в ранний час летнего утра, перед тем как окончательно проснуться.
Так прошло минут пятнадцать. Я уже начал подумывать, не пора ли будить Бориса, как услышал тяжелый стон беспокойно заворочавшегося во сне Федотова. Он вдруг вздрогнул, открыл глаза и, заметив меня, быстро поднялся на ноги.
— Что, страшный сон увидал, земляк? — спросил я.
— Страшный, товарищ замкомбриг, — ответил Федотов каким-то странным, глухим голосом.
Мы помолчали. Федотов присел неподалеку от меня, сорвал стебелек лесного цветка и нервно теребил его в зубах. Поглядывая на него искоса, я вспомнил, что он как по пути в Борисов, так и на обратном пути все время молчал, почему-то избегал смотреть мне в глаза и явно терзался какими-то своими мыслями. Мне снова вспомнился рассказанный Рудаком случай на реке Гайне, и подозрение которое я испытывал несколько часов тому назад по отношению к Федотову, опять закралось в мою душу.
— Знаешь что, майор, — решил вдруг я объясниться с ним напрямик, — что-то у тебя тяжелым грузом лежит на совести. Я это давно почувствовал, да все ждал, пока ты сам! раскроешь передо мной свою душу.
Федотов заметно побледнел, потом на лице его выступили красные пятна. Он хотел было что-то сказать, но, глотнув воздух, смолчал. Я понял, что ему трудно начать.
— Чувствовал, но, как видишь, доверял тебе. Доверил даже свою жизнь, — продолжал наседать я. — Так неужели же ты не ответишь мне тем же? Расскажи откровенно: что тебя угнетает?
Федотов облизнул пересохшие губы, взглянул было на меня, но тут же отвел глаза в сторону.
— Хорошо, — решился он наконец. — Я расскажу вам все, но только прошу вас, пусть об этом пока не знают партизаны.
— Боишься, что они перестанут считать тебя своим товарищем?
— Очень… — признался он. — Сколько раз я собирался заговорить с вами на эту тему, но, как только представлю себе, как я паду во мнении партизан, силы покидали меня. Вот и сейчас. Проснутся Борис, Николай, Артур — как я посмею честно смотреть им в глаза?
— Успокойся. Обещаю тебе, что наш разговор останется между нами, — пообещал я, чувствуя, что сейчас узнаю какую-то важную тайну. И Федотов рассказал мне свою историю.
Просчет Нивеллингера
После того как военнопленный № 19–20 (а это был он, Федотов) пришел к окончательному решению и, не дожидаясь истечения суток, сообщил об этом Нивеллингеру, полковник связал его с Болдыревым и проинструктировал относительно совместной работы в дальнейшем.
План Нивеллингера состоял в следующем. Посредством организации одной — двух встреч партизан с Болдыревым Федотов завоевывает себе соответствующее доверие и прочно проникает в ряды партизанских разведчиков. Болдырев передает партизанам некоторые малозначащее сведения, затем «отзывается» из Борисова, а Федотов продолжает оставаться в нашей бригаде в качестве надежно законспирированного агента.
У Федотова же созрел свой план. Он решил использовать уловку Нивеллингера в своих целях, а затем честно рассказать обо всем командованию отряда.
Накануне его ухода из Борисова Болдырев неожиданно сказал ему: «Завидую вам, майор. Вы еще молоды, у вас есть еще возможность смыть с себя позор плена и вернуться к своим».