— Но обман-то всё равно тут же раскрыли, — улыбнулась я.
— Раскрыли. Но его не посадили, а пригласили работать в Ватикан, — с удовлетворением ответил Филипп.
— Ну, это, наверное, чуть ли не единственный такой случай, — предположила я.
— Пожалуй, — задумчиво ответил Филипп, — искусство давно уже превратилось в прибыльный бизнес. Настоящих шедевров мало и их, как и принцев, на всех не хватает. Ну хочет какой-нибудь нефтяной магнат себе Пикассо. Вот всё у него есть, а Пикассо нет. Так нате, пожалуйста, вам, Пикассо. Единолично владейте. Всё чин-чином. Даже сертификат подлинности прилагается. И все довольны.
— Да…я где-то читала, — соглашаясь с Филиппом, добавила я, — что на рынке искусства половина картин может быть подделкой.
— Я вам больше скажу, — Филипп воодушевился моей поддержкой, — «Мона Лиза», что висит в Лувре, не факт, что настоящая.
— Как?! — не поверила я.
— Очень просто! Это была изысканная афера! В 1911 некий Эдуардо де Вальфьерно поручил французскому реставратору и фальсификатору Иву Шодрону нарисовать шесть копий «Моны Лизы». К моменту, когда служащий Винченцо Перуджа украл «Мону Лизу» из Лувра, Вальфьерно уже заблаговременно переправил копии через границу. Когда же после кражи картины поднялся грандиозный кипеж, он успешно «втюхал» их жаждущим высокого искусства простакам. Вся соль состояла в том, что каждый из шести «счастливцев» был уверен, что краденый оригинал был именно у него. И помалкивал в тряпочку.
— Филипп, вы так интересно рассказываете! — сказала я.
Моё искреннее восхищение польстило Филу и он самодовольно ответил:
— История искусств — мой конёк.
Светлана незаметно усмехнулась. Филипп заметил это и с оскорблённым видом молча посмотрел на неё.
— Это ты про версию журналиста Декера? — поворачиваясь к нему, снисходительно спросила Светлана. — Так он в своей статье путался в деталях, неправильно указал размер и вес картины. Да и к тому же ни одну из шести подделок так и не нашли, а Перуджа отрицает своё знакомство с Вальфьерно.
Пытаясь «сгладить» возникшую неловкость, я сказала:
— Так или иначе, в 1913 году в Лувр вернулся оригинал картины, который был изъят у Перуджи при попытке его сбыть, — и, посмотрев на часы, добавила: — А мы с вами опаздываем, между прочим! Скажут, что это я на вас так плохо влияю.
— Точно! — ответил Фил, и допив кофе одним глотком, сказал жене: — Догоняй!
глава 6
Когда мы пришли в холл, нас уже искала экскурсовод, местная девушка по имени Геде. Она, приветливо улыбаясь, пригласила нас в автобус. Оказалось, что Геде неплохо говорит по-русски.
— Мало гидов знают русский, поэтому мне платят больше. Кроме русского я ещё говорю по-немецки и английски, — отвечая на наши комплименты говорила нам Геде, когда полчаса спустя наш автобус карабкался по узким улочкам в горы. Мы направлялись к озеру Братан.
Я невольно обратила внимание, что Геде иногда мелко вздрагивает и поджимает под себя ноги, словно черепаха. Надо сказать, что она вообще была одета «слишком» для Бали: на ней были брюки, худи на молнии, ноги её были в носках, поверх которых были надеты сабо.
— Вам холодно? — спросила я, улыбнувшись, потому что как может быть холодно в двадцатидевятиградусную жару?
— Я болею, — грустно сказала Геде.
Я очень этому удивилась, так как до этого момента она ни словом ни делом не дала понять, что нездорова. Видимо эти чувства отразились на моём лице, потому что она, грустно улыбнувшись, добавила:
— Надо работать. Платить за обучение дочери. Очень дорого на Бали образование. Ещё школьную форму покупать и учебники.
— А муж что же? — спросил Фил, видимо тоже заинтересовавшийся разговором.
— Муж работает мало. Говорит: «Ты должна».
— А кто ведёт хозяйство? — спросила Светлана. Видимо и её заинтересовал балийский семейный уклад.
— Я веду. Встаю в пять утра, подметаю двор, потом иду на рынок за продуктами. Потом готовлю еду на весь день. После делаю подношения богам в семейном храме. После этого варю кофе мужу и бужу его на работу. Он капризный всегда утром. Он работает в Администрации несколько часов в день.
Я не поняла, в какой администрации работает муж Геде, но не стала её перебивать.