Мать моя прямо и открыто не хотѣла признавать ее за еврейку; она считала ее позоромъ для еврейской націи.
-- Еслибы она меня озолотила, я не взяла бы ее въ жены моему сыну, негодовала моя мать.-- Помилуйте, это стыдъ и страмъ, собственные волосы носить, да еще выставляетъ ихъ напоказъ: "на, молъ, смотри, кто хочетъ, на эту гадость". А шею, шею-то какъ обнажаетъ, почти до... И мать отплевывалась, не докончивъ фразы.
На этомъ пунктѣ я не сходился съ матерью. Съ какимъ нетерпѣніемъ, сидя въ конторѣ у окна надъ своей сухою работою, я выжидалъ ея появленія. А появлялась она очень часто, то усаживаясь, блестящая и нарядная, съ своимъ ненавистнымъ мнѣ мужемъ въ щегольской экипажъ, то отправляясь съ нимъ подъ руку, то проскакивая амазонкой на богатой лошади. Я обожалъ эту женщину, я боготворилъ ее; это была первая сознательная любовь моей юности, первый пылъ моего горячаго сердца, первый порывъ въ жизни; я любилъ безъ всякихъ земныхъ помышленій, безъ цѣли и стремленія, и не чувствовалъ даже потребности приблизиться въ ней. Я былъ радъ, что она меня не замѣчаетъ; я готовъ былъ ей молиться; это была самая высокая моя любовь и самая безнадежная. Я съ Хайкелемъ былъ совершенно откровененъ, я сообщалъ ему малѣйшій полетъ моего воображенія. Онъ всегда зналъ состояніе моей безхитростной души и никогда не измѣнялъ мнѣ. Я не скрылъ отъ него, до какой степени она волнуетъ меня и поглощаетъ всѣ мои помысли. Мнѣ было отрадно говорить съ кѣмъ-нибудь о ней, произносить ея имя.
-- Эй, братъ, сказалъ онъ мнѣ однажды:-- больно часто началъ ты задумываться; тебя женить придется.
Я пропустилъ эту шутку мимо ушей. Но съ тѣхъ поръ, отношенія моей матери ко мнѣ сдѣлались скрытнѣе и таинственнѣе обыкновеннаго. Она часто, по цѣлымъ часамъ, перешоптывалась съ Хайвелемъ и съ какими-то незнакомыми мнѣ евреями подозрительнаго вида. Я хотя и замѣчалъ, что вокругъ меня происходитъ что-то необыкновенное, но мой внутренній міръ былъ такъ переполненъ собственнымъ содержаніемъ, что въ немъ не оставалось ни малѣйшаго уголка для воспринятія чего нибудь новаго, неимѣющаго отношенія къ тому, что меня цѣликомъ поглощало. Единственный разъ я какъ-то, вскользь, спросилъ Хайкеля:
-- О чемъ ты тамъ перешоптываешься съ матерью?
-- Это до тебя не касается. Дѣла ломаемъ.
Чрезъ нѣкоторое время, я нечаянно подслушалъ разговоръ моихъ родителей, который вполнѣ объяснилъ мнѣ, какого рода дѣла ломаются на мой счетъ.
-- Приходилъ шадхенъ (сватъ)? спросилъ отецъ, зѣвая.
-- Какъ же. Сидѣлъ болѣе двухъ часовъ, ожидая тебя, но ты, благодаря своимъ милымъ бочкамъ, забываешь о цѣломъ мірѣ и о своемъ семействѣ.
-- Бочки, бочки! Бочки хлѣбъ тебѣ даютъ!
-- Но вѣдь и о сынѣ подумать нужно.
-- Ты, благодаря Бога, думаешь у меня за двоихъ.
-- Еслибы я на тебя понадѣялась, то и Сара просидѣла бы въ дѣвкахъ до сѣдыхъ косъ.
-- Ну, сынъ -- не дочь. По моему, торопиться нечего.
-- У тебя одно на языкѣ: "не торопись, не спѣши", а чего ждать?
-- А чего спѣшить?
-- Ты слѣпъ; не видишь, что мальчикъ совершенно созрѣлъ и развился; у него обнаруживаются помыслы не дѣтскіе; того и гляди, бросится въ развратъ, какъ откупной финтикъ Кондрашка.
-- Ты всегда видишь то, чего никто не видитъ.