-- Що винъ у васъ такый, хворый, наче лихоманка его трясё?
-- Этотъ мужикъ талмуду не учился, подшучивала мать надъ вопрошающимъ:-- ишь какой медвѣдь!
Иногда къ намъ приставали проѣзжавшіе незнакомые евреи. Ихъ напаивали мертвецки, и они, забывъ о цѣли ихъ путешествія, нерѣдко слѣдовали за нами впродолженіе цѣлаго дня. Всю дорогу за нами хвостомъ тащился цѣлый кагалъ лизоблюдовъ, къ великой радости моей гостепріимной матери.
Передъ вечеромъ, мы благополучно доползли до грязнаго предмѣстья города Л. Насъ встрѣтилъ одинъ изъ шаферовъ невѣсты верхомъ на лошади и остановилъ. Мы должны были выжидать, пока цѣлый кагалъ въ телегахъ, колымагахъ, будахъ, фургонахъ и дрожкахъ не вывалить намъ на встрѣчу.
Торжественъ былъ мой тріумфальный въѣздъ въ городъ. Мнѣ такъ было непріятно назойливое вниманіе всѣхъ этихъ пьяныхъ рожъ, это притворное уваженіе, оказываемое моей персонѣ, что хотѣлось запрятаться куда-нибудь подальше. Въ довершеніе моей бѣды, мужички какъ будто напророчили мнѣ лихоманку: я чувствовалъ ознобъ во всемъ тѣлѣ и ломоту въ ногахъ. Но я терпѣлъ и молчалъ.
Между прибытіемъ жениха и вѣнчаніемъ въ синагогѣ прошли четыре длинныхъ дня. Каждый день имѣлъ свое свадебное значеніе и наименованіе, но всѣ они приводили къ одному и тому же результату: напивались до безобразія, суетились, горланили, ссорились, дрались, мирились, цаловались и отплясывали цѣлой гурьбой, прыгая, какъ дикія козы. Церемоній этихъ дней описывать не стоитъ. Во все время я невѣсты не видѣлъ. Мужская половина не смѣшивалась съ женской, гдѣ подруги невѣсты чинно упражнялись въ танцахъ безъ участія кавалеровъ.
Наступилъ послѣдній день, самый торжественный изъ всѣхъ. Въ этотъ день женихъ и невѣста, а нерѣдко и ихъ родители, соблюдаютъ строжайшій постъ. Къ полудню церемоніально подводятъ жениха къ невѣстѣ, а онъ обязанъ собственноручно, отвернувъ голову въ сторону, набросить на невѣсту подвѣнечное покрывало. На обратномъ пути, жениха осыпаютъ со всѣхъ сторонъ хмѣлемъ. Затѣмъ невѣстѣ расплетаютъ и заплетаютъ косы. Это совершается послѣдній разъ въ ея жизни, потому что эти косы, составляющія, быть можетъ, единственную красоту невѣсты, должны пасть на другое утро подъ неумолимой бритвой или ножницами. Къ вечеру ведутъ жениха и невѣсту въ синагогу, и при освѣщеніи вѣнчаютъ подъ балдахиномъ, съ соблюденіемъ, конечно, разныхъ церемоній. Оттуда женихъ ведетъ невѣсту за руку домой, а потомъ начинается пиръ до самаго утра.
Я чувствовалъ себя совершенно разбитымъ и больнымъ. Хотя мое страдающее лицо ясно показывало состояніе моего здоровья, за всѣмъ тѣмъ никому и въ голову не приходило освободить меня отъ тягостнаго поста. Одинъ только Хайклъ сжалился надо мною. Улучивъ удобную минуту, онъ подбѣжалъ ко мнѣ и сунулъ въ руку два бисквита.
-- Бѣги въ свою комнату, запри накрѣпко двери, да поѣшь, а то ты совсѣмъ дохлый.
-- Да, вѣдь грѣхъ?
-- Пустяки. Не поститься, а шестьнадцать разъ покушать надобно въ этотъ великій день. Если бракъ удаченъ, то на радостяхъ умные люди жрутъ, а не постятся; если же онъ выйдетъ того... то силъ набираться нужно для супружеской борьбы. Ступай!
Я проглотилъ бисквиты съ жадностью. Быть можетъ, этимъ я разозлилъ еврейскаго Гименея, и бракъ мой вышелъ неудачнымъ.
Всякій бадхенъ или оркестровый шутъ обязанъ, вмѣстѣ съ тѣмъ, быть и импровизаторомъ. При покрываніи невѣсты онъ декламируетъ свою импровизацію съ паѳосомъ и жестами, подъ акомпаниментъ цѣлаго оркестра. Стихи эти до того бываютъ глупы и безсвязны, что благоразумному человѣку трудно удержаться отъ смѣха; тѣмъ не менѣе невѣста, всѣ бабы и дѣвы рыдаютъ до обмороковъ. Для образца я попытаюсь перевести нѣсколько хайкелевскихъ стиховъ, сдѣлавшихъ тогда большой фуроръ. Послѣ заунывной прелюдія раби Левика, Хайкелъ всталъ въ ораторскую позу, нѣсколько разъ кашлянулъ, вытеръ потъ, струившійся по лицу, и раздирательнымъ голосомъ запѣлъ подъ наигрываемую мелодію:
Сидишь ты, пташка,
Сидишь, рыдаешь!
А чего рыдаешь,
Сама не знаешь.
Объясню я твое горе:
Предъ тобою -- море... море
Жизни, смерти и страданья,
Души грѣшной плачъ, стенанья,
И ликъ Божій надъ тобой,
Грозитъ мощною рукой;
Рукой мощною грозитъ,
Кромешный адъ тебѣ сулитъ,
За невѣрности супруга,
За невѣрности подруга,
Кайся, кайся и рыдай!
Обѣщаю тебѣ рай.
Рай тебѣ я обѣщаю,
Но заслужишь ли? Не знаю...
Публика надрывалась отъ рыданія. Затѣмъ Хайклъ перенесъ свою импровизацію на меня. Онъ мнѣ казался до того смѣшнымъ, что я только съ большимъ усиліемъ могъ сохранить постную рожу.