Подъ балдахиномъ меня обводили вокругъ укутанной невѣсты семь разъ. Какъ бы я былъ счастливъ, еслибы въ восьмой разъ меня совсѣмъ увели отъ нея на край свѣта! Но не увели, а поставили плотно возлѣ нея и заставили надѣть на ея предупредительный пальчикъ вѣнчальное золотое кольцо. Затѣмъ канторъ синагоги пропѣлъ своимъ сиплымъ голосомъ семъ благословленій, прочелъ брачный контрактъ (ксиба), мною, впрочемъ, неподписанный, въ которомъ я обязывался исполнять усердно всѣ супружескія обязанности, а въ случаѣ развода, отсчитать разведенной супругѣ двѣсти злотыхъ или тридцать рублей чистаганомъ. Меня и невѣсту угостили изъ одного бокала какой-то кислятиной. Мы едва омочили концы нашихъ губъ. Все содержаніе бокала проглотилъ залпомъ канторъ, и пустой бросилъ мнѣ подъ ноги. По принятому обычаю, я его мгновенно раздавилъ ногою.
-- Молодецъ женихъ! похвалили меня близь стоящія женщины:-- Этотъ подъ башмакомъ у жены не будетъ!
Сцѣпивъ мою руку съ рукою моей юной супруги, насъ повели обратно въ домъ невѣсты. Насъ сопровождала громадная пестрая толпа евревъ и евреекъ, сцѣпившихся за руки и плясавшихъ предъ нами въ присядку вплоть до нашего дома. На порогѣ, родители нѣжно перецѣловали насъ нѣсколько разъ, а затѣмъ шаферы усадили за столъ на самомъ почетномъ мѣстѣ, и угостили рисовымъ супомъ, называющимся, почему-то "золотою ухою". Съ тѣхъ поръ, я возненавидѣлъ всѣ возможныя рисовыя блюда. Покрывало моей жены было приподнято, но я на нее ни разу не посмотрѣлъ. Я чувствовалъ непреодолимую усталость. Меня клонило во сну. Но болѣе всего меня смущали, циническіе, незамаскированные намёки, нашептываемые мнѣ поминутно то въ одно, то въ другое ухо безстыдными шаферами.
Длинные и узкіе столы были накрыты кое-какъ. Столовое бѣлье не отличалось снѣжной бѣлизною. Ножи, вилки и тарелки (салфетокъ вовсе не было) были разбросаны по столамъ въ самомъ живописномъ безпорядкѣ. Между этими столовыми принадлежностями были нагромождены цѣлыя кучи булокъ и калачей. Число гостей не принималось въ соображеніе при накрытіи столовъ. Это сильнѣе и ловче, тотъ захватывалъ себѣ мѣстечко, стулъ и приборъ. Слабые и неповоротливые стояли. Мои родители и родители моей невѣсты не садились за столъ, а суетились, бѣгали и угощали гостей. Вокругъ стоялъ страшный шумъ и гамъ, настоящій содомъ. Шумъ утихалъ только періодически, когда вносились блюда. Но за то, при появленіи каждаго блюда, оркестръ, на радостяхъ, поднималъ такой гвалтъ, отъ котораго легко можно бы оглохнуть. Самую нестерпимую трескотню производилъ пьяный Хайклъ своими проклятыми бубнами; онъ вертѣлъ ими надъ головою, билъ въ нихъ кулаками и, скользя но натянутой кожѣ указательнымъ пальцемъ, извлекалъ такое непріятное жужжаніе, отъ котораго мурашки бѣгали по тѣлу.
Ужинъ былъ бурный. Содержаніе многочисленныхъ блюдъ, казалось, поглощалось не людьми, а акулами. Мало по малу, свадебный ужинъ принялъ характеръ дикой оргіи. Водка лилась рѣкой; одни обнимались и цѣловались, другіе вырывали изъ рукъ сосѣдей яства и питія, третьи кружились и прыгали какъ дервиши, а оркестръ гремѣлъ фортиссимо и заглушалъ всѣхъ и вся. Вся эта кутерьма продолжалась добрыхъ три часа, и тянулась бы, быть можетъ, до самаго утра, еслибы Хайклъ не подбѣжалъ къ гостямъ и не хлопнулъ нѣсколько разъ своей мощной дланью по столу, такъ что всѣ тарелки и миски подпрыгнули. Этотъ сигналъ, знакомый еврейскому обществу, заставилъ гостей разомъ замолчать.
-- Милые друзья, знатные господа, почтеннѣйшіе евреи! Подарки жениху и невѣстѣ! Жениху и невѣстѣ подарки! Подарки, подарки, подарки! Раби Левикъ! Знатному, ученому, богатому отцу жениха, раби Зельману -- тушъ! заоралъ Хайклъ и взлѣзъ на столъ какъ на трибуну, успѣвъ при этомъ отдавить одному пьяному еврею два пальца.
Раздался тушъ. Отецъ мой что-то вручилъ Хайкелю.
-- Отецъ жениха, знатный, ученый, богатый, почтеннѣйшій раби Зельманъ, даритъ своему блистательному сыну, дорогому жениху, цѣлыхъ двѣ серебряныхъ ложки. Работа божественная серебро чистое, безъ примѣси, восемьдесятъ-четвертой пробы. Израильтяне, кому угодно полюбоваться?
Ложки переходили изъ рукъ въ руки, пока, наконецъ, ихъ не уложили на приготовленное для этрго блюдо.
-- Раби Левикъ! продолжалъ горланить Хайклъ:-- драгоцѣнной, сіяющей, великолѣпнѣйшей, умнѣйшей, добрѣйшей матерк жениха Ревеккѣ -- тушъ! Мать вручила что-то Хайкелю.
-- Мать жениха, драгоцѣннѣйшій перлъ евреекъ, великимъ умомъ своимъ прозрѣвъ, что въ потьмахъ ложкой въ ротъ не попадешь, даритъ своему милому сыну и его высокой царицѣ, подсвѣчникъ; но подсвѣчникъ не мѣдный, а... кажется серебряный. Пробы... не имѣется.