-- И чего онъ стыдится, чего онъ ёжится, этотъ глупенькій цыпленокъ, какъ будто... Ха, ха, ха, хи, хи, хи!
Въ числѣ хохотавшихъ стояла и моя супруга. Ея голосъ звенѣлъ рѣзче и непріятнѣе всѣхъ назойливыхъ женскихъ голосовъ, раздиравшихъ мои уши. Меня это бѣсило.
-- Чего еще и она ржетъ, безстыдница? прошепталъ я.
-- Онъ говоритъ что-то; онъ что-то шепчетъ... ха, ха, ха! Комедія! комедія!.. продолжали подтрунивать надоимною безпощадныя, молодыя еврейки.
-- Бабьё, скомандовалъ мой вѣчный благодѣтель, Хайклъ:-- оставьте въ покоѣ моего цѣломудреннаго Іосифа!
-- Нѣтъ, нѣтъ, пусть посмотритъ въ глаза мнѣ, требовала одна.
-- И мнѣ.
-- И мнѣ.
Меня еще плотнѣе обступили и теребили со всѣхъ сторонъ. Но Хайклъ меня выручилъ.
-- Хочу я, людишки, спросить у васъ вопросъ мудреный, запищалъ онъ своимъ шутовскимъ голоскомъ, скорчивъ паяццкую гримасу.
Публика мигомъ обступила шута. Особенно возрадовались мужчины, начавшіе уже смѣяться, на вѣру.
-- Если за этотъ вопросъ ты опять потребуешь деньги, по вчерашнему, то лучше упаковывай свой товаръ; мы не твои купцы сегодня.
-- Нѣтъ, сегодня -- даромъ.
-- Ну, коли даромъ, спрашивай.
-- Скажите вы мнѣ, какое сходство между женихомъ и бѣшеной собакой?
-- Что ты, что ты, Хайклъ?
-- Ты никакъ съума спятилъ?
-- А вотъ какое сходство. Мало-ли собакъ въ городѣ, а кто ихъ замѣчаетъ? Лаетъ себѣ, ну пусть и лаетъ. Но взбѣсись только одна изъ нихъ, и весь городъ начинаетъ ею интересоваться: куда бѣжала бѣшеная собака? За кѣмъ погналась она? Кто преслѣдуетъ ее? Кого она укусила? Кого она напугала? И вотъ обыкновенная собачонка превратилась вдругъ въ страшнаго звѣря. Точно то же и съ женихомъ. Сколько мальчишекъ бѣгаетъ по городу никѣмъ не замѣчаемыхъ, но пусть одинъ изъ нихъ сдѣлается женихомъ, какъ выростаетъ на цѣлый аршинъ въ глазахъ тѣхъ, которые прежде не обращали на него никакого вниманія; всякій любопытствуетъ его увидѣть, съ нимъ перекинуть слово-другое, имъ занимаются, имъ интересуются, вслушиваются въ каждое его слово; бабьё умильно засматриваетъ ему въ глаза; однимъ словомъ, ничто вдругъ превращается въ важную особу. Такъ-ли?
Это была для меня послѣдняя шутка Хайкеля. Я его въ жизни больше не встрѣчалъ.
Въ тотъ-же день, мои родители уѣхали. Мать моя, прощаясь, строго наказала мнѣ быть религіознымъ, не поддаваться тещѣ и не позволять женѣ слишкомъ распоряжаться моимъ носомъ.
Я остался одинъ, въ чужой семьѣ, въ новой сферѣ.
Родители моей супруги принадлежали къ многочисленной семьѣ и роднѣ, неотличавшейся ни еврейскимъ аристократизмомъ происхожденія, ни ученостью, ни богатствомъ. Эта убогая, невѣжественная родня украшалась единственно однимъ родственникомъ, бывшимъ въ свое время откупщикомъ и подрядчикомъ, и сошедшимъ уже со сцены своего величія, въ то время, когда а косвенно сроднился съ нимъ. Это былъ неглупый человѣкъ, хоть въ своемъ родѣ невѣжа, сибаритъ и развратникъ мелкаго полета. Тертый калачъ, побывавшій нѣсколько разъ въ Питерѣ, пріобрѣвшій сноровку ловко подъѣзжать къ высшимъ и низшимъ администраторамъ, всосавшій въ себя всю эссенцію тогдашняго мудраго крючкотворства, онъ считался въ еврейскомъ обществѣ города Л. силой несокрушимой. Гордясь своимъ авторитетомъ, онъ, при всякомъ случаѣ, изъ одного чванства, вступалъ въ сутяжническую борьбу съ мѣстными мелкими властями. Къ удивленію, онъ нѣсколько разъ оставался даже побѣдителемъ. По милости его кляузъ и доказанныхъ грѣшковъ, были исключены со службы два городничихъ, стряпчій и почтмейстеръ, возымѣвшіе дерзость обращаться съ нимъ такъ же патріархально, какъ и съ прочими забитыми евреями. Евреи города Л., презиравшіе его въ душѣ за его грязныя дѣла, тѣмъ не менѣе преклонялись предъ сихъ свѣтиломъ, отдавали ему всевозможныя почести и давали ему роль главы кагала. Въ то время, когда я сроднятся съ эксоткупщикомъ, онъ не занимался уже никакими дѣлами, а жилъ еврейскимъ рантье и состоялъ въ ябедническомъ поединкѣ съ предводителемъ дворянства, изъ-за какихъ-то мелкихъ личностей. Я пришелся своему новому родственнику по душѣ, какъ грамотный и скромный юноша, который напишетъ; перепишетъ и не выдастъ тайны. Я всегда писалъ ему бумаги "по титулѣ" съ его диктовки, положительно не понимая ни смысла дубово-канцелярскаго слога, ни силы приводимыхъ во множествѣ статей закона. Я догадывался только, что еврей обвиняетъ предводителя, совокупно съ прочими мѣстными властями, въ какихъ-то лихоимныхъ поборахъ, производимыхъ вопреки цѣлой серіи такихъ-то законовъ, а предводитель взводить на еврея какія-то уголовныя преступленія, по части клубнички, за незаконное сожительство, да еще съ христіанками, и тоже напираетъ на какіе-то законы. Лживая и грязная эта ерунда, пересыпанная словами "якобы", "дондеже", "поелику", и проч., вызывала множество слѣдствій, переслѣдованій, устраненіе слѣдователей, и вела чиновниковъ къ наживѣ, а дѣло оставалось in state quo и пережило обоихъ озлобленныхъ сутягъ, высосанныхъ піявочныхъ людомъ до мозга костей. Изъ всей новой, многочисленной моей родни, единственная эта личность была нѣсколько рельефнѣе прочихъ, остальные-же барахтались въ грязи и нищетѣ, и не являли ничего такого, что заслуживало-бы особеннаго вниманія. Къ подобной средѣ я уже успѣлъ присмотрѣться до тошноты и отвращенія. За то родители моей жены, своей нравственною типичностью, возбудили все мое любопытство.