-- Ну, этого ты, положимъ, сдѣлать не посмѣла бы.
-- Не посмѣла бы? Пш... Посмѣла-бы и посмѣю. Увидишь.
-- Увидимъ.
-- И увидишь. Если не отстанешь отъ своей привычки цѣлые вечера ковыряться въ этихъ распутныхъ книгахъ.
Температура моей супружеской любви понижалась до точки замерзанія.
Проходила недѣля, другая. Подъ вліяніемъ нравственно-счастливой минуты, я опять приступалъ къ женѣ съ той же самою просьбою.
-- Оставь ты меня въ покоѣ со своей образованностью. Если я такъ, какъ есть, тебѣ не нравлюсь -- не нужно. Я родилась еврейкой и умру еврейкой. Вотъ и все. Глупостями заниматься я не хочу.
Концы, значить, обрѣзаны. Дальше идти некуда.
Первая серьёзная ссора, нѣсколько мѣсяцевъ послѣ свадьбы, была у насъ... изъ-за гороха.
По слабости ли моего исковерканнаго организма, или по особенному устройству желудка, я не могъ выдерживать суточный, январскій постъ. Наканунѣ всякаго поста, я твердо рѣшался, во избѣжаніе нареканій, сдерживаться до урочнаго часа. Наканунѣ этаго поста, я набивалъ свой желудокъ до nec plus ultre, желая задать моему деспоту такую египетскую работу, чтобы отбить у него всякую охоту къ воспринятію новаго матеріала. Но это ни къ чему не вело. На утро, мой волчій аппетитъ протестовалъ уже противъ принятаго рѣшенія, и вступалъ въ ожесточенную борьбу съ моей волей. Воля не сдавалась до обѣденнаго часа. Обыкновенно оба противника, уставшіе въ безсильной борьбѣ, къ тому времени, бросали оружіе и обращались къ моей особѣ, какъ въ мировому судьѣ, за разрѣшеніемъ ихъ спора, по закону, или по внутреннему убѣжденію. Задача была очень трудная: законъ говорилъ одно, а мое убѣжденіе -- другое. Чтобы разрѣшить эту дилемму, я поступалъ какъ одинъ знакомый мнѣ мировой судья, попавшій, по велѣнію рока, въ мировые судьи. Въ такихъ случаяхъ онъ заставлялъ самихъ тяжущихся подъискивать и цитировать законы, а затѣмъ, окончательно отуманенный словоизверженіемъ тяжущихся, онъ слагалъ всѣ свои надежды на письмоводителя, который за приличную мзду рѣшалъ уже дѣло по крайнему разумѣнію его кармана. Точно такъ же поступалъ и я. Призывалъ разсудокъ и велѣлъ ему рѣшать споръ. Его резолюція была лавоничесва: "Законъ -- природѣ не указъ". Дѣло рѣшалось въ пользу желудка, съ предварительнымъ исполненіемъ. Предварительнымъ исполненіемъ занимался уже я самъ, въ качествѣ судебнаго пристава: отправлялся на обыски, и все, что встрѣчалось мнѣ удобо-ѣдомое, я вручалъ истцу, который тутъ же и проглатывалъ вручаемое.
При одномъ подобномъ исполненіи рѣшенія, я былъ пойманъ на мѣстѣ неправильнаго дѣйствія моей строго-религіозной половиной. Въ спальнѣ моей тещи, на кровати, былъ разсыпанъ для просушки отсырѣвшій горохъ. Забравшись туда и увѣрившись, что за мною никто не подсматриваетъ, я жадно захватилъ цѣлую пригоршню зуболомнаго продукта и набилъ имъ ротъ. Въ этотъ злополучный моментъ быстро растворилась дверь и на порогѣ показалась Хайка.
-- Что ты тутъ дѣлаешь, Сруликъ?
Я что-то промычалъ, повернувшись спиной къ вопрошающей. Туго набитый ротъ не позволялъ мнѣ произнести ни единаго слога.
-- Что съ тобою? встревожилась моя Хайва, подбѣжавъ во мнѣ и заглянувъ прямо въ лицо. Я, какъ полагать должно, ужасно гримасничалъ, стараясь въ эту минуту проглотить горохъ, а слѣдствіемъ моей торопливости было то, что я поперхнулся и страшно закашлялся, причемъ часть гороха, запрятаннаго за щеками, выскочила на свѣтъ божій и выдала мой смертный грѣхъ.
Нѣсколько горошинъ стрѣльнуло въ Хайку и ранило ея религіозное чувство въ самое сердце. Она ахнула и всплеснула руками.
-- Хорошо! Славно! Чудесно... Ахъ, я несчастная!.. И это мой мужъ!
Я управился уже съ проклятымъ горохомъ, но сконфуженный продолжалъ безмолвствовать.
-- Такъ ты -- вотъ какой! Такъ у тебя, значитъ, и Бога нѣтъ? вскричала моя озлобленная жена.
-- Пожалуйста не горлань, а то сбѣгутся всѣ, какъ на пожаръ.
-- Пусть всѣ сбѣгутся, я этого и хочу; пусть всѣ увидятъ, какая я несчастная, какъ загубилъ ты мой вѣкъ.
-- Ужъ и загубилъ! Чѣмъ я это загубилъ, не горохомъ ли?
-- Смотри пожалуйста, онъ еще смѣется, шутить, еретикъ какой!
Хайка подняла гвалтъ и ревъ такой, что сбѣжалась вся семья. Съ счастію, тесть куда-то завалился спать. Теща прибѣжала первая, переполошенная и встревоженная.
-- Ради самаго Бога, что тутъ такое происходитъ?
Я угрюмо молчалъ, Хайка рыдала. Наконецъ, послѣ настоятельнаго требованія нѣжной матери о разъясненіи дѣла, возмущенная дочка спустила со своры свой язычокъ. На меня посыпалась самая площадная брань, перемѣшанная упреками и тяжкими обвиненіями.
-- Съ кѣмъ связали вы мою жизнь? перенесла Хайка свои упреки на мать.