Заалѣвшаяся Белла встрѣтила меня на порогѣ.
-- Ахъ, кузенъ, какъ я благодарна тебѣ, что ты исполнилъ мою просьбу и пришелъ. Садись-же. Что ты такой нахмуренный, какъ будто злой?
-- Что ты хотѣла мнѣ сказать, Белла?
-- Нѣтъ, ты отвѣчай прежде, что ты такой пасмурный.
-- Мнѣ что-то нездоровится.
-- Не ври. Ты вѣрно поссорился съ Хаечкою изъ-за меня.
-- Послушай, Белла! Ты бы лучше къ намъ не приходила.
Белла испуганно посмотрѣла на меня.
-- Я знаю, что они всѣ бранятъ меня. Но за что? Что я имъ сдѣлала? Въ чемъ я провинилась?
Бедла горько зарыдала. Я угрюмо молчалъ.
-- Ахъ, другъ мой, еслибы ты зналъ, какъ я несчастна, еслибы ты увидѣлъ мое израненное, бѣдное сердце, ты пожалѣлъ бы меня.
-- Я и такъ жалѣю тебя, Белла.
-- Какъ я люблю тебя за это! Только въ твоемъ присутствіи я отвожу душу. Еслибы тй зналъ, съ какимъ удовольствіемъ я, всякій разъ, говорю съ тобою, слушаю тебя; еслибы ты зналъ, какъ я... завидую Хаечкѣ... ты бы былъ внимательнѣе ко мнѣ, ты бы... быть можетъ... Ахъ! Хаечка сюда идетъ.
Она сидѣла у окна, очень близко отъ меня. Завидѣвъ приближающуюся жену, она быстро перескочила на самый отдаленный отъ меня стулъ и торопливо вытерла передникомъ глаза Лицо ея вмигъ изъ печальнаго, сокрушеннаго, переобразилось въ спокойное, серьёзное, дѣловое.
-- Я ужасно боюсь твоей ревнивицы, оправдала она свою метаморфозу и начала говорить о приданомъ, о несправедливости отца, словомъ -- понесла околесную. Пора была лѣтняя. Окно, у котораго я сидѣлъ, было полуотворено. Я слышалъ, какъ подкрались къ окну, и осторожно его открыли. Я зналъ, кто шпіонитъ и притворился внимательно слушающимъ дѣловыя объясненія Беллы, и незамѣчающимъ манёвра ревнивой жены. Белла, съ виду, тоже ничего не замѣчала и продолжала безостановочно, съ жаромъ, жаловаться на жестокость своего отца, прося меня замолвить, при случаѣ, слово о ней. Белла, среди фразы, какъ будто невзначай, приподняла голову, и замѣтивъ голову моей жены, просунувшуюся въ окно, искусственно вздрогнула и вскрикнула:
-- Ахъ! Хаечка, какъ ты испугала меня, противная! Зайди же въ комнату.
-- Нѣтъ, Беллочка, я только хотѣла позвать мужа. Онъ нуженъ маменькѣ.
-- Ничего; не экстренно, возразилъ я сурово.-- Я еще посижу у Беллы. Я еще не понялъ, въ чемъ дѣло.
Жена хлопнула окномъ и ушла. Белла неистово захохотала, подбѣгала ко мнѣ и охватила мою руку.
-- Какой ты умница, Сруликъ! Ты еще такъ молодъ, а уже -- настоящій мужчина. Ахъ, какъ мнѣ это нравится.
Мое самолюбіе погладили по шерсти. Я поднялся идти.
-- Куда-же ты торопишься, недобрый?
-- Пора.
-- Струсилъ уже? спросила она презрительно.
-- Не говори этого, Белла. Я никого не боюсь; я уже не ребенокъ.
-- Такъ отчего же не посидишь еще минутку?
-- Не хочу подавать повода къ злымъ толкамъ на твой счетъ. Тебя и такъ довольно пачкаютъ всѣ твои родные.
-- Пусть пачкаютъ. Отъ этого я не сдѣлаюсь грязнѣе. Лишь бы ты меня... жалѣлъ. Ну, иди себѣ съ Богомъ.
Дома жена встрѣтила меня цѣлымъ браннымъ фейерверкомъ. Я не удостоилъ ее ни однимъ словомъ; и, со злостью въ душѣ, принялся за обычныя свои занятія. Въ тотъ день, мнѣ однакожъ ничто въ голову не лѣзло. Я злился на всѣхъ и вся. Образъ бѣдной Беллы носился предъ глазами.
Я полагалъ, что послѣ такихъ ревнивыхъ манифестацій, наружные знаки родственной дружбы между женой и ея кузиной прекратятся. Но не тутъ-то было! Женская дипломатія имѣетъ свои особенные законы. Жена продолжала любезничать съ Беллой въ глаза и поносить ее за глазами, а Белла продолжала насъ посѣщуать попрежнему, держась со мною нѣсколько осторожнѣе.
Черезъ нѣсколько недѣль послѣ описанной мною послѣдней сцены, въ одинъ бурный вечеръ, я сидѣлъ въ своемъ жильѣ у окна, и читалъ съ большою сосредоточенностью. Жены не было дома: она вошла съ матерью куда-то въ гости. Я, но обыкновенію, отказался имъ сопутствовать. Наступилъ уже поздній часъ. Вечеръ принадлежалъ къ тѣмъ мрачнымъ ночамъ, которыя, въ Малороссіи, именуются, почему-то, воробьинымъ Темнота была непроницаемая. Небо, черное какъ чернила, изрыгало цѣлые потоки дождя. Поминутно разсѣкалось оно ярко-огненною, извивавшеюся полосою молніи, а изъ дальнихъ сферъ доносился глухой рокотъ грома. Несмотря на ливень, ночной воздухъ не только не освѣжался, но какъ будто дѣлался еще удушливѣе, и свинцомъ ложился на легкія. Я растворилъ окно и, не обращая вниманія на усиленную дѣятельность стихій, въ буквальномъ смыслѣ слова зачитался. Я читалъ одинъ изъ тѣхъ безцѣльныхъ, неосмысленныхъ романовъ стараго покроя, безъ направленія и безъ всякой зрѣлой идеи, которые, казалось, создавались единственно для того, чтобы расшевеливать лѣнивое воображеніе засыпающей публики. Мое воображеніе, и безъ того довольно крылатое, подъ вліяніемъ вычурнаго сюжета романа, разыгралось до уродливости.