-- Конечно, обратился я къ своимъ товарищамъ:-- больше мы здѣсь играть не будемъ до тѣхъ поръ, пока рекруты не уйдутъ изъ города.
Всѣ согласились со мною. Мы спрятали инструменты и собрались уже разойтись по домамъ, какъ вдругъ въ комнату ворвалась цѣлая четверка молодыхъ парней, сопровождаемыхъ моей подобострастной тещей. Молодцы были мертвецки пьяны, еле держась на ногахъ.
-- Музыка, грай! Штроментъ побью! крикнулъ одинъ, подскочивъ къ испуганному віолончелисту и размахнувшись объемистымъ кулакомъ, съ видимымъ намѣреніемъ исполнить свою угрозу.
-- Грай, кажу тобі, заревѣлъ другой:-- грай! Гроші дамъ. До черта маю, похвасталъ онъ, ударяя но своему карману и звеня серебряными рублями.
-- Сруликъ! неужели вы больше играть не будете? приступила ко мнѣ теща съ умоляющимъ видомъ.
-- Помилуйте! предъ этими пьяницами заставляете вы меня играть?
Лицо тещи поблѣднѣло отъ злости. Она устремила на меня ядовитый взоръ.
-- Прошу покорно, какая фанаберія! прошипѣла она.-- Мнѣ, несчастной, прилично возиться съ этими пьяницами, а ему -- нѣтъ! Когда онъ набиваетъ свой желудокъ, онъ, небось, не задается вопросомъ: откуда что берется, какими кровавыми трудами, какими униженіями теща пріобрѣтаетъ средства къ прокормленію цѣлой семьи. На что ломать себѣ голову надъ подобными мелкими вопросами! Онъ себѣ читаетъ, да почитываетъ, да живетъ въ свое удовольствіе. А теща? Ну, да чортъ ее побери, пусть изъ кожи лѣзетъ, пусть...
Теща зарыдала такъ, что у меня сердце дрогнуло въ груди.
"Она -- права", подумалъ я, и съ азартомъ бросился къ скрипкѣ. Товарищи не отстали. Я самъ изумлялся тѣмъ бѣшено-раздирательнымъ звукамъ, которые издавала моя слабогрудая скрипица. Звуки эти магнетически подѣйствовали какъ на моихъ сотоварищей, такъ и на охотниковъ-рекрутъ, закрутившихся въ неистовой пляскѣ, подъ забиравшую до глубины сердца, комаринскую. Лицо тещи прояснилось. Хотя на ея рѣсницахъ и висѣли еще прозрачныя капли слезъ, но то были уже дождевыя капли, повисшія на листьяхъ, озаренныя яснымъ солнцемъ, послѣ утихшей лѣтней грозы. Когда же расходившіеся гуляки потребовали на радостяхъ шипучки (донское вино въ бутылкахъ) и когда это импровизированное шампанское полилось, въ буквальномъ смыслѣ, ручьями по полу, то моя теща окончательно оживилась и съ благодарностью посмотрѣла на меня, виновника неожиданной выручки.
Я усталъ, и вознамѣрился спрятать мою скрипку.
-- Нѣтъ, врешь, крикнулъ одинъ изъ забіякъ: -- взялся за гужь, не говори, что не дюжъ. Валяй! Вотъ тебѣ!
Онъ швырнулъ серебряный рубль къ моимъ ногамъ. Другіе охотники сдѣлали то же.
-- Берите, сказалъ я тещѣ, самодовольно и гордо.-- Деньги вамъ принадлежатъ.
-- Милый! нѣжно произнесла теща и собрала деньги въ свой передникъ.
Если я продолжалъ увеселять охотниковъ-рекрутъ своей музыкой, то дѣлалъ это только въ угожденіе тещѣ, изъ страха семейныхъ ссоръ, изъ любви въ собственному я. Притомъ я заинтересовался отношеніями охотниковъ въ нанимателямъ, въ особенности между евреями.
Евреи, пожелавшіе поставить за себя или за свое семейство охотника, должны были, до закону, отыскать охотника, непремѣнно еврея, изъ того-же самаго сословія, къ которому наниматель самъ принадлежалъ, и непремѣнно приписаннаго къ томуже самому обществу. Еврей-охотникъ глубоко сознавалъ тотъ шагъ, на который онъ рѣшался, и горькія послѣдствія этого шага; но, отпѣтый воръ, пьяница, преслѣдуемый и изгоняемый своимъ обществомъ, онъ со злобою въ сердцѣ видѣлъ одинъ исходъ изъ своего отчаяннаго положенія -- продаться въ рекруты. Этотъ исходъ онъ считалъ, однакожъ, вынужденнымъ, насильственнымъ, а потому и относился враждебно не только къ нанявшему его, но, и къ обществу, толкавшему его въ эту пропасть. Сверхъ того, онъ сознавалъ свое исключительное наложеніе и цѣнилъ свою особу очень высоко. Еврейскій охотникъ получалъ въ десять разъ болѣе, чѣмъ русскій, и въ сто разъ болѣе капризничалъ и издѣвался надъ безропотнымъ, покорнымъ нанимателемъ.
Въ числѣ охотниковъ, дѣлавшихъ своимъ посѣщеніемъ честь "Лондону", былъ только одинъ еврейскій охотникъ. Это былъ чахлый человѣчекъ средняго роста, сутуловатый, съ испитымъ, болѣзненнымъ лицомъ, изрытымъ оспой, съ полуплѣшивой головой. Его новый костюмъ отличался какимъ-то. своеобразнымъ арлекинизмомъ. Онъ не братался съ прочими охотниками, а держался особнякомъ, забившись въ уголъ. Сначала русскіе охотники взъѣлись-было на него, придираясь и цѣпляясь за каждый случай, за каждое его слово, чтобы натѣшиться по своему надъ жидомъ, рѣшившимся пойти до одной дорогѣ съ ними; но когда этотъ жидъ, расщедрившись, началъ ихъ заливать разными питіями, то не только перестали съ нимъ враждовать, но, напротивъ, стала оказывать ему нѣкоторое уваженіе. Еврейскій охотникъ некогда, не буянилъ, не бранился, не горланилъ пѣсень, не отплясывалъ казачка, а какъ-то тупо относился ко всему его окружающему. Онъ пропивалъ свою будущность какъ будто на зло, наперекоръ судьбѣ, и пропивалъ ее въ одиночку, съ грустью и сосредоточенностью въ самомъ себѣ. Какъ тѣнь, вѣчно сопровождалъ его наниматель, грустный, блѣдный, пожилой еврей, унижавшійся передъ спасителемъ его сына, оберегавшій этого спасителя, какъ зеницу ока и безропотно исполнявшій всѣ прихоти охотника, какъ бы онѣ дики ни были. Сердце надрывалось, глядя на нанимателя-мученика и на мучителя-охотника. Оба были одинаково несчастны, одинаково озлоблены, съ тою только разницею, что наниматель скрывалъ свою ненависть подъ личиною ласка и терпенія, а охотникъ не маскировался, громко называлъ своего патрона душепродавцемъ, діаволомъ искусителемъ и тиранилъ его съ рафинированною жестокостью.