Я старался сдерживать себя, чувствуя, что желчь душитъ меня.
-- Сколько вы берете у городничаго за то, что я буду въ передней пилить цѣлую ночь? спросилъ я ядовито.
-- Что ты, Сруликъ, съ ума сошелъ? Я буду брать деньги... у городничаго?
-- Что-же, честь что-ли вздумали вы доставить мнѣ?
-- Это одно. А другое -- начальство. Все-же лучше быть у него въ милости; неровенъ часъ. Иногда... знаешь...
-- Знаю... очень хорошо знаю. Вы мною хотите замазать свои грѣшки, вы мною торгуете, какъ вашимъ товаромъ, вы меня нанимаете, какъ батрака. Кто далъ вамъ право распоряжаться иною, какъ своею вещью?
Мое лицо, должно быть, имѣло не кроткое выраженіе. Теща отступила на два шага отъ меня. Жена только не испугалась меня; она, пылающая, стояла на мѣстѣ, какъ вкопанная, устремивъ на меня такой упорный, проницательный взоръ, какой укротитель хищныхъ звѣрей устремляетъ на расходившееся чудовище.
-- Вотъ тебѣ и спасибо за мою нѣжную любовь къ нему! всплеснула теща руками:-- вотъ тебѣ и благодарность за мою хлѣбъ-соль и заботу...
-- Городничій шлетъ вамъ спасибо, будетъ съ васъ. Отъ меня получите уже разомъ благодарность тогда, когда пошлете меня играть въ трактиры, погреба и въ мѣста еще почище... Почемуже? Отдавайте меня въ наемъ. Это такъ удобно и прибыльно.
-- Мама, онъ пьянъ! заступилась за меня жена.
-- Нѣтъ! съ яростью воскликнула теща:-- онъ не пьянъ. Онъ дерзокъ и грубъ. Это -- волчонокъ: какъ его ни корми, а онъ въ лѣсъ смотритъ.
-- Да, въ лѣсъ, въ любое болото, но подальше отъ васъ и вашихъ харчей. Вы попрекаете меня каждымъ кускомъ хлѣба. Вашъ хлѣбъ горекъ и противенъ мнѣ.
-- Коли мой хлѣбъ горекъ, то поищи себѣ послаще.
-- И поищу, и отыщу.
Я хлопнулъ дверью и ушелъ къ себѣ. Я твердо рѣшился написать моимъ родителямъ и просить ихъ дать моей женѣ пріютъ до тѣхъ поръ, пока я не отыщу для себя какихъ-нибудь занятій. Я былъ вправѣ не только просить, но и требовать, такъ-какъ скоро наступала ихъ очередь содержать насъ впродоженіе извѣстнаго періода времени. По правдѣ сказать, я и самъ не зналъ, на какія занятія, на какіе заработки я имѣю право разсчитывать. Я считалъ себя ни къ чему практичному неспособнымъ.
Рѣшившись однажды на что-нибудь, я никогда своего рѣшенія не откладывалъ въ длинной ящикъ и не пятился отъ него назадъ. Я досталъ листъ бумаги и сѣлъ писать. Вошелъ тесть.
-- Что случилось, дитя мое? спросилъ онъ меня своимъ грустнымъ, добрымъ голосомъ.-- Бейла до того взбѣшена, что я счелъ за лучшее упрятаться отъ нея.
-- А вотъ что, тесть. Я рѣшился не оставаться у васъ. Я буду имѣть собственный хлѣбъ.
Тесть сомнительно покачалъ головою.
-- Не сомнѣвайтесь. Не знаю, гдѣ и какъ, но я самъ себя пристрою.
-- Дай-то Богъ! О, еслибы и я могъ достать себѣ собственной кусокъ хлѣба, какъ возблагодарилъ-бы я Всевышняго. Но Бейла говорить, что я ни къ чему неспособенъ, кромѣ бани и синагоги, и, кажется, она права... И, еслибы ты зналъ, дитя мое, какъ горекъ женинъ хлѣбъ...
Онъ опустился на стулъ и свѣсилъ свою голову на грудь. Крупная слеза упала на его сѣдую бороду. Жаль было смотрѣть на этого забитаго, приниженнаго, безпомощнаго человѣка.
Окончательная размолвка моя съ тещей не спасла меня, однакожь, отъ вечеринки у городничаго. Мой паспортъ былъ просроченъ, новаго пока мнѣ не высылали; ссориться съ начальствомъ не подобало. Притомъ, я зналъ, что откажись я отъ роли музыканта, меня потащили бы насильно. Что дѣлать? Противъ силы не пойдешь. И такъ, нашъ жалкій квартетъ, въ урочный часъ, очутился въ тускло освѣщенной передней начальника города.
Не знаю, каково было на душѣ у моихъ товарищей, но я въ этотъ роковой вечеръ чувствовалъ такое глубокое униженіе, какого не испытывалъ болѣе въ жизни. На насъ смотрѣли, какъ на наемныхъ дровосѣковъ, обращались какъ съ крѣпостными. Даже полупьяные и оборванные лакеи позволяли себѣ съ нами какія-то дерзкія и наглыя фамильярности. Не будь я въ такомъ мрачномъ расположеніи духа, меня, можетъ быть, заняла бы новизна незнакомой мнѣ обстановки русскаго аристократизма (я былъ на столько наивенъ, что имѣлъ глупость считать и городничаго города А. великимъ аристократомъ). Но во мнѣ бушевало возмутившееся самолюбіе и набрасывало непривлекательное покрывало на всѣхъ и на все. Я искоса и злобно поглядывалъ на свѣженькія, разрумянившіяся личики барынь и барышень. Всѣхъ этихъ очаровательницъ я считалъ моими личными врагами. Ихъ обнаженныя, красивыя плечи казались мнѣ верхомъ неприличія и цинизма, ихъ вертлявость и щебетаніе я считалъ наглостью и нахальствомъ, а счастливые кавалеры, увивавшіеся вокругъ нихъ, внушали мнѣ полнѣйшее отвращеніе. Я отвернулся отъ ненавистной мнѣ картины и вымещалъ свой гнѣвъ на моей слабогрудой скрипицѣ, которая какъ-то болѣзненно пищала подъ непомѣрно-нажатымъ смычкомъ.