-- А вотъ что: пусть нашъ конторщикъ выдастъ кассиру-кредитору заднимъ числомъ формальную квитанцію въ полученіи заимообразно денегъ, съ обязанностью уплатить къ извѣстному сроку. Тугаловъ противъ такой квитанціи, подкрѣпляемой нашей кассовой книгою, спорить не посмѣетъ и, волей-неволей прикажетъ заплатить.
Совѣтъ этотъ былъ одобренъ всѣми, исключая меня.
-- Что-жь это такое, господа? Вы приносите меня въ жертву? Вѣдь я за это отвѣчать буду.
-- Послушай, другъ, успокоилъ меня Рановъ:-- ты отвѣчать не будешь, потому что квитанцію эту ты, яко-бы, выдалъ въ то, время, когда еще не послѣдовало приказанія Тугалова объ удержаніи этихъ денегъ. Понимаешь?
-- Квитанцію эту можетъ выдать и самъ кассиръ; зачѣмъ же именно я?
-- Кассиръ имѣлъ глупость уже объявить, что онъ никакихъ документовъ не выдавалъ.
Я не могъ рѣшиться на подобный рискованный шагъ, при всемъ моемъ состраданіи къ участи несчастныхъ кассировъ.
-- Послушай, обратились ко мнѣ товарищи.-- Ты рискуешь подвергнуться только брани, а кассиры рискуютъ уголовною отвѣтственностью, и по меньшей мѣрѣ лишеніемъ хлѣба.
-- А я развѣ не могу лишиться хлѣба?
-- Нѣтъ. Но еслибы даже и такъ, то у тебя всего одинъ только грудной ребенокъ; у тебя отецъ арендаторъ, у котораго ты можешь въ крайнемъ случаѣ хоть временно пріютиться, а у этихъ несчастныхъ цѣла куча дѣтей. По удаленіи ихъ отъ должности, они на другой же день не будутъ имѣть на что пообѣдать.
Я все еще колебался. Мой собственный хлѣбъ висѣлъ на волоскѣ.
-- Я считалъ тебя благороднѣе и добрѣе, сказалъ Рановъ, съ упрекомъ посмотрѣвъ на меня.
Я выдалъ требуемую квитанцію. Деньги были уплачены; кассиры были спасены. Но о той брани, которой я подвергся за поступокъ, отлично понятый хитрымъ откупщикомъ, мнѣ гадко и страшно припоминать теперь....
Съ этого дня мой собственный хлѣбъ сдѣлался ненадежнымъ. Тугаловъ очевидно держалъ меня только до тѣхъ поръ, пока явится другой, свѣдущій по откупной счетной части, способный замѣнитъ меня. Мнѣ сдѣлались отвратительны и Тугаловъ, и его нищенскій хлѣбъ, и вся откупная казенщина. Куда нибудь, лишь бы подальше отъ этого вертепа мошенничества и деспотизма! мысленно рѣшилъ я въ это время.
Я твердо вознамѣрился не дожидаться той унизительной минуты, когда подлый Тугаловъ меня позорно выгонитъ; я рѣшился уволиться своей волей и какъ можно скорѣе. Но что было дѣлать? что предпринять? чѣмъ жить?-- всѣ эти и подобные вопросы неотступно тяготили меня -- и я, сколько ни думалъ, не умѣлъ найти имъ хотя сколько-нибудь удовлетворительнаго рѣшенія.
IV.
Единственный.
Послѣ позорной сцены, сдѣланной мнѣ Тугаловымъ за выданную квитанцію, я нѣсколько времени дней дулся на всѣхъ членовъ нашего кружка, впутавшихъ меня въ эту скверную исторію. Но потомъ я опять вошелъ въ прежнюю колею дружбы и согласія, совершенно примирившись какъ со своими друзьями, такъ и съ неутѣшительною будущностью, меня ожидавшею. Этому скорому примиренію содѣйствовало, вопервыхъ, то, что я на каждомъ шагу, во очію, видѣлъ безпредѣльную благодарность кассировъ, окружавшихъ меня необыкновеннымъ вниманіемъ и любовью, и высокое уваженіе всѣхъ моихъ сотоварищей, оцѣнившихъ мою жертву, а вовторыхъ и то, что мое горе сдѣлалось общимъ горемъ. Эгоистическая натура человѣка такъ уже устроена, что при видѣ общаго страданія собственныя горести дѣлаются болѣе сносными; страдалъ же не я одинъ, но и нѣкоторые изъ моихъ сослуживцевъ. Исторія описаннаго мною займа, плутовскія намѣренія Тугалова, выдача мною квитанціи заднимъ числомъ въ пику плуту не остались въ тайнѣ, а разгласились и надѣлали шуму. Огласка эта повредила нетолько мнѣ, но и обоимъ кассирамъ, и даже управляющему Ранову. Компаніонъ Тугалова, узнавъ что его кассиръ осмѣливается, вопреки приказаніямъ своего вѣрителя, выдавать капиталы на рискъ, потерялъ къ нему всякое довѣріе, и гласно объявилъ, что не можетъ быть впередъ спокойнымъ, пока касса не перейдетъ въ болѣе благонадежныя руки; Тугаловъ, признавъ своего кассира дуракомъ, неумѣющимъ служить его интересамъ, тоже собирался вытурить его со службы; Рановъ, по доносу рыжаго, былъ обвиняемъ въ потворствѣ моему безчестному, якобы, поступку и былъ объявленъ Тугаловымъ неблагонамѣреннымъ и негоднымъ къ управленію. Всѣ попавшіе въ немилость къ своимъ хозяевамъ видѣли предъ собою одинаковую грустную перспективу. Нашъ кружокъ собирался, какъ и прежде, по вечерамъ въ кабинетъ Ранова, но не для философствованія и взаимнаго обученія, а для горькаго размышленія и изысканія общимъ совѣтомъ средствъ къ жизни, послѣ потери нашихъ мѣстъ, дѣлавшейся съ каждымъ днемъ болѣе и болѣе вѣроятною. Предлагаемы были разные пути къ достиженію насущнаго хлѣба; но, по зрѣломъ обсужденіи, всѣ они оказывались безплодными или неосуществимыми, или же недосягаемыми. Сверхъ того, наша братская дружба была такъ велика и искренна, что мы рѣшились не разставаться, а найти такого рода занятія или такой промыслъ, которые не заставляли-бы насъ разсѣяться въ разныя стороны, а позволили-бы жить въ одномъ и томъ же городѣ. Но сколько мы ни придумывали, такихъ занятій не представлялось.