Подъ предсѣдательствомъ этого стараго чудака была устроена сходка, въ которой предстояло рѣшить вопросъ о переодѣваніи. Сходка была въ синагогѣ, конечно. Народу была тьма-тьмущая. Кромѣ важности самаго вопроса, каждаго интересовалъ диспутъ, предвидѣвшійся между раввиномъ и однимъ старикомъ-евреемъ, стяжавшимъ себѣ извѣстность вѣчной оппозиціей противъ мнѣній раввина. Этого старика евреи, впрочемъ, не любили, считая его скрытымъ атеистомъ, но въ глаза льстили ему, ибо онъ былъ богатъ и былъ однимъ изъ крупныхъ коммерческихъ дѣятелей города.
-- Братья! началъ разбитымъ, старческимъ голосомъ раввинъ.-- Вѣра праотцевъ нашихъ въ большой опасности. Что дѣлать намъ?
-- Ничего не дѣлать, а повиноваться. Талмудъ гласитъ: "законъ царя -- законъ Божій", рѣзко отвѣтилъ за всѣхъ оппозиторъ раввина.
-- Да. Но святой талмудъ гласитъ также: "пожертвуй жизнью, но не измѣняй вѣры".
-- Какое отношеніе между вѣрой и ермолкой?
-- Какъ? изумился раввинъ.
-- Рабби, выслушайте меня до конца. Я хочу высказаться разомъ. Я обязанъ это сдѣлать. Потомъ рѣшайте, какъ знаете.
-- Я слушаю васъ, согласился раввинъ не безъ вздоха, предчувствуя сильную оппозицію.
-- Маймонидъ сочинилъ цѣлую книгу подъ заглавіемъ: "Тайме гамицвесъ" (Мотивы религіозныхъ постановленій); самой книгой этой нашъ великій авторитетъ доказалъ, что и мы не лишены права доискиваться до подобнаго рода мотивовъ. Этимъ правомъ я и воспользуюсь.
-- Маймонидъ... началъ-было ворчать раввинъ, но оппозиторъ не далъ ему продолжать.
-- Вы обѣщали выслушать меня; не перебивайте же моей рѣчи, продолжалъ раввинъ.-- Пейсиками и бородой законодатель Моисей пожелалъ отличить наружность своего племени отъ прочихъ племенъ, враждебныхъ новому ученію; идолопоклонство въѣлось въ плоть и кровь тогдашняго человѣчества до того, что малѣйшее сближеніе между освобожденными рабами Етита и язычниками могло легко потушить въ первыхъ ту слабую искру вѣрованія въ Единаго Іегову, которую удалось Моисею зажечь въ своемъ народѣ. Но тѣ времена уже далеко за нами. Теперь мы живемъ въ Европѣ, въ странѣ, гдѣ язычника и со свѣчой не съищешь. Спрашивается: къ чему теперь это оригинальное отличіе наружности, выдающее еврея въ цѣлой толпѣ народа? Не для того ли, чтобы недруги легче могли узнать жида и смѣлѣе осыпать его насмѣшками и оскорбленіями?
-- Насмѣшки и оскорбленія посылаются намъ свыше, возразилъ раввинъ, закативъ набожно глаза.-- Мы въ изгнаніи... Нашъ Іерусалимъ...
-- Мы не въ Іерусалимѣ, а въ Россіи, рабби. Я утверждаю, что Моисей самъ освободилъ бы свой народъ въ настоящія времена отъ тѣхъ особенностей, которыя потеряли уже свою первоначальную цѣль.
-- Боже великій! Какую ересь онъ проповѣдуетъ! возмутился раввинъ.
-- А ермолки? Кому мѣшаютъ наши бѣдныя ермолки? спросилъ одинъ изъ толпы.
-- Ермолка -- тоже одна изъ безцѣльныхъ особенностей. Да и не Моисей ее выдумалъ. Ермолка занесена предками нашими изъ Азіи -- изъ жаркихъ странъ, гдѣ человѣку часто угрожаетъ солнечный ударъ; тамъ она необходима. Но мы живемъ въ умѣренномъ климатѣ; мы скорѣе радуемся солнцу, чѣмъ пугаемся его. Спросите медика, и онъ вамъ докажетъ, какъ вредна ермолка, подбитая толстой кожей, для головки золотушнаго ребенка.
-- Ой вей миръ! ермолка вредна! изумились нѣкоторые изъ присутствующихъ.-- И длинный кафтанъ и соболья шапка тоже вредны? Ха, ха, ха!
-- Знаете-ли вы, что такое вашъ національный костюмъ, ваши кафтаны и хвостатыя мѣховыи шапки? Это -- ваше униженіе, ваше клеймо.
-- Что, что?!
-- Да. Въ тѣ ужасныя времена, когда феодалы, смѣясь, прикалачивали ермолку гвоздемъ къ черепу живаго еврея, въ тѣ безчеловѣчныя времена, когда убіеніе жида польскимъ уголовнымъ уложеніемъ наказывалось штрафомъ въ пятьдесять гульденовъ, евреевъ, для унизительнаго отличія, польскій законъ заставлялъ пялить на себя этотъ безобразный, шутовской кафтанъ, эту смѣшную шапку. Была такая пора, когда еврей сверхъ того обязанъ былъ зашивать кусокъ доски въ спину своего верхняго платья и носить знакъ своего позора, какъ каторжникъ носитъ клеймо своего преступленія. И это клеймо вы считаете святыней, и съ этимъ воспоминаніемъ своего позора вы боитесь разстаться? Мнѣ стыдно за васъ, братья!