-- Стыднѣе не быть похожимъ на еврея, стыднѣе одѣваться голозадникомъ! сердито вскрикнулъ раввинъ, терявшій хладнокровіе.
-- Покрой платья и манера носить его характеризуетъ образъ занятій человѣка и его жизни, продолжалъ оппозиторъ.-- Такъ-называемый національный костюмъ еврейскій былъ какъ нельзя болѣе въ пору тому несчастному еврею, для котораго онъ былъ созданъ. Забитый, гонимый, преслѣдуемый, трусливый еврей, пугаясь собственной тѣни (а пугаться было тогда чего), спрятавшись въ свой длинный до пятокъ балахонъ, всунувъ голову въ глубокую шапку, заткнувъ руки за свой широчайшій поясъ, считалъ себя какъ бы укрытымъ, защищеннымъ отъ насилія, гнавшагося за нимъ по пятамъ. Но тѣ страшныя времена прошли, а еврею и до сихъ поръ какъ-то неловко укоротить длинныя полы своего кафтана: ему кажется, что кто нибудь такъ и вцѣпится зубами въ его обнаженныя икры.
Раздался звонкій смѣхъ. Смѣялись единомышленники либерала. Ихъ было очень немного. Смѣхъ этотъ вывелъ раввина окончательно изъ себя.
-- Братья! Израильтяне! вспомните, что приказано намъ Богомъ: "по слѣдамъ другихъ народовъ не идите". Эти слѣды могутъ довести васъ до гибели. Съ національнымъ костюмомъ многіе изъ васъ сбросятъ съ себя и вѣру, и тору, и Бога. Мы обязаны пожертвовать нашей жизнью, но устоять. Вспомните нашихъ великихъ мучениковъ и будьте достойными сподвижниками этихъ столбовъ вѣры, этихъ святыхъ мужой, убіенныхъ и сожженныхъ за вѣру праотцевъ нашихъ.
-- Что-же по вашему остается дѣлать, рабби? спросили многіе, склоняясь видимо на его сторону.
-- Заявить, что мы ни за что на свѣтѣ не переодѣнемся по кацапски, пусть насъ всѣхъ хоть перерѣжутъ!
-- Рабби, серьёзно обратился оппозиторъ къ фанатику.-- Если вы такъ смотрите на переодѣваніе, то вамъ остается одно: для примѣра принести себя перваго въ жертву.
-- И принесу себя въ жертву. Что я долженъ сдѣлать? Говорите! Я все сдѣлаю.
-- Идите сію минуту, немедленно, къ губернатору и рѣшительно объявите, что вы первый не повинуетесь новому закону. Промѣръ заразителенъ; мы всѣ послѣдуемъ за вами. Идите-же, идите!
-- Идите-же, идите! возразилъ съежившійся раввинъ, какъ-то комично почесывая указательнымъ пальцемъ подъ ермолкой.-- Идите. А если меня сочтутъ бунтовщикомъ и Боже сохрани запрячутъ въ яму!
Раздался гомерическій смѣхъ. Смѣялись уже не только сподвижники оппозитора, но и поклонники раввина.
Какъ ни исключительны казались защитники пейсиковъ и ермолокъ, по ихъ мнѣнія все-таки брали перевѣсъ надъ мнѣніемъ либераловъ. Масса польскихъ евреевъ и до настоящаго времени не можетъ отрѣшиться отъ своего костюма и пушистыхъ пейсиковъ. Невыразимо грустно было видѣть, какъ ухитрялись евреи, когда полиція насильно, при барабанномъ боѣ, превращала ихъ въ европейскихъ франтовъ. Многіе умудрялись поднимать свои длинные пейсы къ верху и завязывать ихъ узломъ на темени, подъ шапкою; въ шапкѣ-же, или фуражкѣ они пришивали коротенькіе пучки чужихъ волосъ, чтобы надуть бдительность начальства. Иные подгибали полы своего кафтана, на манеръ солдатской шинели во время похода, превращая такимъ образомъ кафтанъ, якобы, въ короткій сюртукъ. Еврейскія женщины украшали свои виски шелковыми начесами. Полиціи замѣчали всѣ эти дѣтскія продѣлки, но, наконецъ, утомившись безплоднымъ преслѣдованіемъ, плюнули и махнули рукою.
Но возвращаюсь къ частной моей жизни.
Откупщика Тугалова общественныя и національныя событія не отвлекали ни на одну іоту отъ его кабачнаго міра, въ который онъ былъ погруженъ тѣломъ и душою. Онъ первый узналъ о нашей колонизаторской затѣѣ, но, опасаясь въ одно прекрасное утро очутиться безъ служащихъ, притворялся ничего невѣдающимъ, старался умаслить насъ менѣе грубымъ обращеніемъ и не столь строгою дисциплиною, дѣлая видъ, что исторія о квитанціи давно уже забыта. Но когда проектъ нашъ кончился полною неудачею, онъ тотчатъ сбросилъ съ себя овечью шкуру и, болѣе чѣмъ когда либо, принялся насъ душить. Правда, онъ никого не удалялъ отъ службы (это было не въ его правилахъ), но за то служащимъ, казавшимся болѣе виновными, онъ убавилъ жалованья, пользуясь безвыходностью ихъ положенія. Въ число пострадавшихъ такимъ образомъ попалъ, конечно, я первый, какъ главный виновникъ. Мое положеніе было самое жалкое. Жена моя собиралась сдѣлаться матерью вторично, мое тѣсное жилье необходимо было замѣнить нѣсколько болѣе обширнымъ. Къ тому-же я задолжалъ; жизненные продукты къ предстоящей зимѣ съ каждымъ днемъ дорожали, а тутъ послѣдовала убавка жалованья. Жена осыпала меня упреками, сваливала всю вину на мою глупую гордость, непозволявшую мнѣ явиться къ откупщику съ повинною головою и съ мольбой о прощеніи.