Сначала, я и мой спутникъ ограничивались одними вѣжливостями. Но заключенные въ одной клѣткѣ сутокъ на четыре или на пять, мы отъ скуки дѣлались съ каждымъ часомъ болѣе и болѣе сообщительны, особенно юный князь, который любилъ-таки поболтать. Русскія почтовыя дороги чрезвычайно способствуютъ скорому сближенію пассажировъ между собою: часто приходишь съ своимъ сосѣдомъ въ соприкосновеніе и даже въ столкновеніе, то боками, то лбами. Падая и толкая другъ друга на каждомъ ухабѣ, мы сначала извинялись одинъ вредъ другимъ, а потомъ начали смѣяться и разговорились о всякой всячинѣ. Между этой всячиной теченіе идей наводило нашу мысль и на довольно серьёзные предметы.
Мы остановились въ Курскѣ пообѣдать. Въ общей залѣ, кромѣ насъ, обѣдало за сосѣднимъ столомъ нѣсколько пассажировъ, ѣхавшахъ въ Москву. Пассажиры эти разсуждали между собою о непріятномъ приключеніи, случившемся съ ними ночью: дилижансъ опрокинулся и нѣкоторые изъ нихъ порядкомъ ушиблись. Какъ водится, ругали содержателей дилижансоваго сообщенія и порицали непростительную грубость и небрежность кондукторовъ. Между порицателями и недовольными болѣе всѣхъ пѣтушился какой-то франтъ. По акценту, оборотамъ рѣчи и нѣкоторымъ манерамъ нельзя было не узнать сразу его іерусалимскаго происхожденія. Его хвастливыя угрозы и комичныя выраженія заставляли меня подергиваться пренепріятнымъ образомъ. Я уткнулъ голову въ тарелку, притворявъ неслушающимъ его и незамѣчающимъ насмѣшливыхъ и презрительныхъ взглядовъ, бросаемыхъ ежеминутно княаемъ на кричащаго еврея.
-- Каковъ гусь? обратился во мнѣ шопотомъ князь къ концу обѣда, указывая глазами на франта.
-- Жаркое -- неудачное, отвѣтилъ я съ притворною наивностью, посмотрѣвъ на остатки гусинаго жесткаго жаркаго, неприбраннаго еще со стола. Спутникъ мой искренно засмѣялся.
Въ дорогѣ князь, неожиданно засмѣявшись, обратился ко мнѣ:
-- Что вы хотѣли сказать вашимъ отвѣтомъ на мой вопросъ во время обѣда: "каковъ гусь"?
-- Вы спросили мое мнѣніе о поданномъ вамъ гусѣ, я отвѣтилъ, что жаркое -- очень неудачно. Я, право, не понимаю, какъ вы успѣли управиться со своей порціей?
-- Ха, ха, ха! я обратилъ ваше вниманіе не на жаренаго гуся, а на живого.
-- На какого живого?
-- Видно, вы усердно трудились надъ своей порціей, если не замѣтили за сосѣднимъ столомъ франта-жида, презабавно гримасничавшаго и храбрившагося.
-- Я ничего не замѣтилъ.
-- Жаль, преуморительная птица. Что за народъ!
-- Кто?
-- Жиды.
-- А что?
-- Пренепріятные, прескверные люди.
-- Да, говорятъ.
-- Какъ говорятъ? неужели вы лично никогда не сталкивались съ ними?
-- Хранилъ Богъ какъ-то.
-- Завидна ваша участь!
-- А вы?
-- О, меня они надували, по крайней мѣрѣ, сто разъ.
-- На чемъ же?
-- Мало ли на чемъ? и на товарахъ, и на займахъ, и даже на клубничкѣ.
-- Благоразумный человѣкъ не долженъ себя давать въ обманъ болѣе двухъ разъ.
-- Обстоятельства заставляютъ иногда; что прикажете дѣлать?
-- Напримѣръ?
-- Ну, проиграешься, прокутишься, денегъ ни гроша, куда обратиться прикажете? Конечно, къ жиду. Ну, и лупитъ жидъ, что есть мочи.
-- Изволите видѣть: жидъ считаетъ проигравшагося или прокутившагося человѣка не слишкомъ надежнымъ плательщикомъ. Онъ разсчитываетъ, что изъ трехъ подобныхъ должниковъ уплатитъ, можетъ быть, только одинъ, а потому и требуетъ, чтобы этотъ одинъ заплатилъ за троихъ.
-- А между тѣмъ платятъ всѣ трое.
-- А иногда не платитъ и ни одинъ. Шансы ровные.
-- Но какъ же заниматься подобныхъ ремесломъ?
-- Конечно, не похвально. Но въ томъ обществѣ, гдѣ люди проигрываются и прокучиваются, должны, по натуральному ходу вещей, явиться и подобные ростовщики: иначе нельзя было бы отыграться, и нельзя было бы протереть глаза наслѣдственнымъ денежкамъ преждевременно.
Князь улыбнулся.
-- Но почему именно жиды избрали себѣ это гнусное ремесло?
-- Ну, съ этимъ я не согласенъ. Въ столицахъ вы встрѣтите десятки ростовщиковъ чисто россійскаго происхожденія, которые еще почище жидовъ будутъ.
-- Нѣтъ, что ни говорите, а такой падкой на деньги націи, какъ еврейская, и въ мірѣ нѣтъ. Въ деньгахъ концентрировани всѣ ихъ помыслы, всѣ ихъ страсти, всѣ ихъ стремленія. Степени аристократизма у нихъ опредѣляются количествомъ рублей. Тысяча первый чинъ, десять тысячъ -- второй, а сто тысячъ -- чуть ли не генералъ у нихъ.
Князь засмѣялся надъ собственной остротой.